«Лучше бы она танцевала, – повторял про себя Петр Борисович и болезненно морщился, – или вышла бы замуж за своего этого, как его? Родила бы. Впрочем, нет, нехорошо. Там семья, трое детей, совсем маленьких».

Он давно стал подозревать, что его единственная, нежно любимая дочь страдает чем-то вроде клептомании. Он вспоминал, как пожилая преподавательница балета пыталась объяснить ему, что у Светика нет никаких способностей к танцу и в училище она занимает чужое место.

Светику всегда хотелось именно того, к чему она не была способна, чего делать не умела. Танцевать. Играть в кино. Писать книги. Она никогда не пыталась найти что-то свое. Ей непременно подавай чужое: главную партию на сцене, главную роль в кино, первое место в списке лидеров книжных продаж, наконец, чужого мужа, отца чужих детей.

Танцевала она неуклюже, тяжело, смотреть на нее было скучно и стыдно. Сериал, в котором она сыграла главную роль, провалился с треском. Книгу, которую она написала, нормальный человек читать не мог. Рябило в глазах, как будто вместо слов страницы были усыпаны розочками. Сотнями гипсовых розочек в сусальной позолоте, вроде тех, что украшали спальню в квартире Светика.

«Чужой муж, бросивший троих маленьких детей, наверняка такое же убожество, как все прочие ее трофеи», – думал Петр Борисович.

До этих детей, до их матери Кольту дела не было, но он боялся за своего ребенка. Взрослого, жестокого, бездарного, единственного своего ребенка. Он, как человек умный, с богатым жизненным опытом и острым чутьем на опасность, знал, что подобные вещи даром не проходят. Не сейчас, позже, возможно, через многие годы, будет предъявлен счет. В самый неожиданный, неподходящий момент явятся такие кредиторы, с которыми не договоришься. Цена окажется огромной, несоразмерной жалким трофеям.

Оттого, что сам он участвует в этих опасных играх с судьбой, потворствует ненасытности Светика, Петру Борисовичу было совсем уж гадко. Каждый раз он говорил себе: все, довольно. Хлопну кулаком по столу, не дам больше денег. Но на это требовалось слишком много усилий. А он был постоянно, хронически занят, он уставал.

«Лучше бы она танцевала», – повторял он про себя, сидя в первом ряду партера просторного зала Клуба литераторов.

Светику вручали премию «Шедевр века». Звучали речи.

«Непревзойденная мастерица слова. Свежее дыхание на затхлом горизонте нашей агонизирующей словесности. Блеск, изящество неженской, почти нечеловеческой мощи, мистические прозрения на грани гениальности. Книга написана искренне, от души, без всяких фокусов и претензий. Сюжет захватывает и держит крепко в своих грациозных тисках».