Когда принесли коньяк, он выпил за Сонино здоровье. Там, в холодильнике, лежала вовсе не она. Да, ничего не осталось от мягких тканей. Обугленный череп со страшным оскалом. Но пропорции лица, форму головы рассмотреть можно.
У Сони широкий, выпуклый лоб. А у женщины из холодильника лоб узкий, плоский, скошенный назад. Надбровные дуги крупные, низкие, сильно выступают вперед. Подбородок у Сони аккуратный, остренький, а у той несчастной он тяжелый, квадратный, нижняя челюсть массивная, зубы мелкие.
«Кто угодно, только не Соня, теперь у меня нет никаких сомнений, – думал Зубов, – пожалуй, ради этого стоило провести два часа в холодильнике наедине с покойниками».
Рядом с рестораном было интернет-кафе. Иван Анатольевич отправил послание юристу компании «Генцлер» господину Краузе.
«Дорогой Генрих! Надо сделать все возможное, чтобы отстранить от экспертизы доктора Гудрун Раушнинг. Я имел удовольствие с ней познакомиться сегодня. Она у меня не вызвала доверия. Узнайте, пожалуйста, о ней все, что сумеете, через свои каналы. Возможны разные подтасовки результатов экспертизы в пользу страховой компании. Подробности при встрече. Иван».
Глава двадцать первая
Москва, 1918
Керосину в лампе осталось совсем мало. Михаил Владимирович погасил фитиль, закрыл тетрадь, прихлопнул ладонью лиловую замшевую обложку, тихо, внятно произнес:
– Сжечь ее. И кончено.
Он долго сидел за столом в темноте, съежившись, обхватив себя руками за плечи. В доме все спали. Выл ветер, фонари не горели, и казалось, там, снаружи, вообще ничего нет.
–«Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою», – пробормотал профессор.
Он хотел встать, добраться до дивана, лечь, но сил совсем не осталось. Шевельнуться было невозможно.
«Возьму и помру этой ночью, – вяло думал Михаил Владимирович. – Да, пожалуй, это будет хорошо. Никаких забот о капусте, о пшенке. Никаких великих вождей, сумасшедших чекистов, допросов, обысков, голодных спазмов и нравственных мучений. Тишина, благодать. Как сказал Антон Павлович Чехов, мертвые сраму не имут, но смердят страшно. А за гробы сейчас дерут бешеные деньжищи. Самый ходовой товар. Без моего пайка, а главное, без моих левых гонораров дети и няня зиму, конечно, не протянут. Танечка одна не справится, даже если бросит учебу, станет работать сутками. Да и не дадут ей работать, сразу арестуют. Нет, помирать нельзя. Господи, прости меня, старого дурака».
Он заставил себя встать, подвигал руками, попробовал сделать пару приседаний, наклонов, но колени задрожали, перед глазами поплыли белые звезды, голова закружилась, он потерял равновесие, чуть не упал, еще раз обозвал себя старым дураком, повторил решительно несколько раз: