Сидельцы грохнули. История пришлась им по вкусу, хоть и понимали, что я её сочинил.

— Ну ты красавец, тебе на эстраде выступать, прям артист, — отсмеялся Крест и тут же посерьезнел. — Кого из известных людей за стенкой знаешь?

— Знаю, и не одного. Вот Фёдора Петровича знаю. Это ректор наш. Юрия Васильевича — этого даже по телевизору показывают. Сан Саныча — это местный краевед, область знает, как свои пять пальцев.

Сказав Сан Саныч, я внимательно посмотрел в глаза Кресту. Тот на долю секунды медленно прикрыл веки и снова открыл глаза. Значит, понял. Ну и отлично! Мне лишняя реклама на фиг не нужна.

— Постой, — встрепенулся Вьюн. — Сан Саныч… Где-то я слышал про Сан Саныча…

— Вьюн, — перебил я его, — хочешь, анекдот расскажу?

— А давай!

— В общем, стоит мужик в порту и смотрит, как на теплоход евреи загружаются, которые в Израиль бегут из СССР. Дай, думаю, посчитаю, сколько их сваливает. Стоит, считает… Сто загрузились, двести, триста, к пяти сотням счёт приближается. Фигня какая-то, думает мужик. Теплоход вроде бы и не такой большой, куда они все поместились? Пойду спрошу, как так получается. Подходит к капитану и говорит: «Я вот стою, считаю пассажиров, и у меня что-то больше пяти сотен выходит. У вас что, корабль без дна, что ли?» Капитан на мужика посмотрел внимательно и отвечает: «Догадался — и молчи!»

И снова камеру сотряс взрыв хохота. Только настырный Вьюн всё никак не успокаивался.

— Не, я точно что-то про Сан Саныча слышал…

Тут уже Крест вмешался:

— Вьюн! Угомонись… Тебе же, идиоту, русским языком сказали: догадался — и молчи!

— А чего сразу идиот-то… — начал было возмущаться Вьюн, но развить тему до конца не успел, так как в замке двери заскрежетал ключ.

— Покровский, с вещами на выход!

— Какие тут вещи, одно пальтишко, — вздохнул я, поднимаясь.

— Ну удачи тебе, Артист! — уже в спину пожелал мне Крест.

Я обернулся и с улыбкой сказал:

— Угадал.

Снова гулкие коридоры, бесконечные переходы и вход в административное, судя по надписи, крыло. Пока шли, в конце коридора из открытой двери доносился громкий шум. Даже не шум, ор стоял такой, что просто ужас! Слово «мать» я услышал раз десять, не меньше.

Вошли… Как говорится — картина маслом. У стены бледный майор, который меня допрашивал, не менее бледные оперативники, которые меня арестовывали, и неизвестный мне красномордый полковник в милицейской форме. А напротив них сам Хлестков в генеральской форме со всеми регалиями и Хомяков с виноватым видом в гражданке. Бросился ко мне, всего ощупал.

— Ты как так, живой?

— Да нормально, — криво улыбаюсь в ответ. — Всё в порядке.