— Нам пора, — говорю спокойно, обращаясь к Родриго, — завтра рано выезжать… Мой друг уже должен будет приехать, а он… Немного нетерпеливый.
— О, конечно! — Родриго тут же подхватывается, — подает руку Эвите, чтоб помочь подняться, — Эвита… Вы прекрасны…
— Спасибо, — она улыбается, а затем мягко высвобождает руку.
Подходит ко мне и спокойно переплетает свои пальцы с моими, заглядывает в глаза:
— Пойдем?
И я, в шоке от сладкого прикосновения ее горячей ладони и от огня, который таится в дерзкой глубине зрачков, не могу ничего сказать. Только киваю.
Она идет, утягивая меня за собой.
И я не сопротивляюсь.
За спиной слышу короткое ругательство Луиса и завистливый выдох Родриго:
— Счастливчик…
Глава 7
Ночь в Аргентине похожа на патоку. Она душная, сладкая, тянется и тянется, оставляя после себя сладкий привкус.
В такую ночь мозги просто отрубаются, не функционируют совершенно.
Да и не нужны они, мозги.
Руки нужны, чтоб держать, гладить, прижимать крепче. Губы — чтоб целовать, скользить жадно и ненасытно по горячей и мокрой коже, один аромат которой сводит с ума, будоражит до сбитого сердцебиения.
И глаза тоже нужны. Потому что, хоть и тьма полная, а все равно — словно свечение в этой тьме от капель влаги на волосах коротких, на коже нежной…
Я — дурак, дурак, дурак… Наверно, не надо было так. Не надо было бросаться, очертя голову, в пропасть. Идиотское умение мыслить образами, словно душещипательную статью пишешь для женского журнала. Приходилось когда-то халтурить, да. И всегда писал и охеревал, как этот бред мало того, что читают, так еще и верят…
А сейчас… Сейчас понимаю. Потому что не придумано других слов для описания того, что происходит между нами.
Ну вот как назвать нежную кожу, если она — реально нежная? Как охарактеризовать шепот тихий-тихий в ночи, если он реально — сводящий с ума?
Никак. Не придумано таких слов. А описать хочется. Просто, чтоб в памяти утвердить еще раз. Чтоб навсегда выбить в мозгу.
— Ты всегда такой? — она смотрит своими светлыми глазами, нежными, ангельскими. И сейчас они — темные.
— Какой? — голос хрипит, послушно снижаясь до шепота. Она не хочет громко. Я подчиняюсь.
— Такой… Нерешительный…
— Нет.
Усмехаюсь ее определению себя. Нерешительным меня назвать сложно. Хотя… С Масей вот…
Но про Масю почему-то непривычно не хочется думать. Погружаться. А еще — не болит. Тоже непривычно.
Так странно это ощущение, так ново, что недоверчиво кручу головой, внезапно чувствуя себя летящим, легким таким.
Словно сидел все это время в башке здоровенный гвоздь. Сидел, сидел… И что бы я ни делал, а он там был. Мешал… чувствовать. Радоваться. Жить.