А вот и вопросы, которые хотела поднять эта делегация: первый и основной — конфликт между ними и финской «диаспорой» в СССР. Ну, тут всё было ясно, Иосиф Виссарионович считал, что страной должны управлять те, кто делал революцию изнутри, а не скрывался в комфортных условиях эмиграции. Правда, вместо Пёусти руководство страной следовало поручить доверить кому-то имеющему больший опыт, а еще не мешало бы будущие структуры власти укрепить хозяйственниками, которые себя хорошо показали на работе в Карельской АССР. Остальные вопросы не имели принципиального значения. К приему делегации вождь был готов.
[1] Практически все герои двух последних абзацов стали жертвами политических репрессий тридцать седьмого — тридцать девятого годов. И, в основном, были расстреляны.
Глава седьмая Их только испортил квартирный вопрос
Глава седьмая
Их только испортил квартирный вопрос
Москва. Кремль. Кабинет Сталина
20 марта 1937 года
В кабинете вождя было неожиданно тихо. Это время он посвятил чтению. Надо сказать, что Иосиф Виссарионович читал много, причем не только специальную литературу, но и труды философов, да и художественная литература в списках запрошенного в библиотеке тоже присутствовала. В Кремлевской библиотеке было множество книг, которые Иосиф Виссарионович прорабатывал. Вообще то этот процесс скорее походил на работу редактора, ибо его карандаш оставлял пометки на полях. А еще самые интересные мысли вождь не стеснялся выписывать в отдельную тетрадь. Сегодня ему положили на стол рукопись произведения Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита». История получения этого опуса была весьма нестандартной: о том, что Булгаков пишет нечто необычное, слухи шли по Москве. И вождь проявил любопытство, тем более что запомнил фразу, написанную попаданцем Пятницыным о том, что это шедевр мирового значения. Сам Булгаков закончил первую версию романа, но не читал ее даже друзьям, только супруге. Когда они были в гостях, квартиру 44 в доме на Нащекинском переулке ⅗ посетили агенты Абакумова, которые нашли рукопись и аккуратно ее перефотографировали. Потом доверенный человек со снимков распечатал рукопись на машинке и так она попала на стол вождя.
Сказать, что книга ему не понравилась, Сталин не мог, но и признаться себе, что очень понравилась — тем более не мог. Она оставляла после себя какое-то двойственное ощущение. Что вызвало его раздражение — издевательство над советским строем, хотя, по зрелому размышлению, критика, даже столь ироничная, во многом была справедлива. И всё-таки, писатель, которого эта власть кормила не имел никакого морального права… или всё-таки имел? А что будет с этой властью, если давить любую критику, даже такую талантливую? Может быть, вызвать к себе? Поговорить? Указать на перегибы? Хм… Сомнительная идея. Сталин вспомнил, как он в тридцатом позвонил Булгакову, который просился уехать заграницу на лечение. Тогда он помог ему устроиться в МХАТ, а пьеса «Дни Турбиных» стала одним из его любимых театральных постановок. Сталин признался себе. Что талант Михаила Афанасьевича был чем-то ему симпатичен. Более того, он видел те гнилые процессы, которые происходили в союзе писателей, которая становилась все более похожа на льстиво-паразитическую организацию по поддержке бездарностей с правильной идеологической окраской. И именно поэтому поддерживал таких, как Булгаков…