Двух младших пацанов и двух младших девчонок он посадил друг напротив друга, меня, соответственно, напротив Ермоловой.

— Смотрите друг на друга и запоминайте всё, как можно больше деталей, у вас две минуты. После этого — поворачиваемся спиной и описываем внешность партнера на листке бумаги. Кто будет точнее — получит петушка на палочке, худший — стричку!

Вот если честно, сидеть лицом к лицу с очень симпатичной девчонкой, смотреть в ее блестящие темно-карие глазки, видеть, как она смущается — это было испытание почище драки с четырьмя дебилами на крыше. Но я справился! И все-все написал. И веснушки на носу, и пушистые ресницы, и кудряшки, ложбинку сразу под шеей, и…

И получил петушка. А Эльвира — стричку. Потому что она написала только «Разные зрачки — синий и зеленый». Ермолова аж дернулась и носом шмыгнула, и потерла пальцем уголок глаза.

— На, — сказал я и протянул ей петушка. — Не грусти, а?

Нормальный такой леденец на палочке, крупный.

— Спасибо, — Эля мигом развернула целлофановую упаковку и принялась за угощение.

И тут я поплыл, потому что смотреть на такое, честно говоря, было выше моих сил. А Ян Амосович никак наше поведение не прокоменнтировал, он отошел в угол кабинета и достал коробку с разноцветными шариками.

— Будем учиться жонглировать!

Вот этого я точно не ожидал! Я думал, у нас тут начнется медитация, духовные практики, открытие третьего глаза и прочая эзотерическая дичь, а тут — жонглирование! В общем, скучно точно не было. Правда, я сразу учился подбрасывать только один мячик, потом — два, но директор сказал, что лиха беда начало.

А Ермолова отлично жонглировала. Четырьмя шариками. Они так и мелькали в воздухе. Девушка улыбалась, и лицо у нее раскраснелось, а кудряшки выбились из-под красной косынки. Загляденье!

А потом Ян Амосович сказал:

— Все свободны. А вас, Титов, я попрошу остаться.

И все ушли, и Эля тоже. Она, правда, оглянулась и помахала мне леденцом на палочке, и это, конечно, мне очень понравилось. А не понравился мне взгляд директора: участливый и вместе с тем сочувствующий. Так на подопытного кролика смотрят: вроде и миленький, а вроде и капец ему.

Когда все ушли, Полуэктов уселся в кресло и махнул рукой:

— Садись, Титов, будем разговаривать. Развитие дара до конца учебного года у тебя тоже я веду, так что не бойся, на занятие не опоздаешь…

— А можно в туалет сходить? — спросил я, хотя вовсе не хотел в туалет.

Я хотел сбежать, хотя и знал, что это невозможно.

— Ну, сходи, — вздохнул Ян Амосович. — По коридору направо.

Наверняка директор начнет говорить со мной про прошлое, cемью, интернат, инициацию и всякую такую дичь, а мне это — как железом по стеклу, противно и скучно. Потому я решил хоть на пять минут отсрочить дурацкий разговор. Ну да, трусливо, да, не по-мужски. Но, в конце концов, вот станет он спрашивать — а я что? Обязан перед ним откровенничать? Или идти в отрицалово, как быдланы из интерната, и гудеть что-то невразумительное? А может, хитрить и юлить? Все — мерзко. Все — противно. Как говорил дед Костя — цугцванг. Каждый ход — проигрышный.