Я села напротив, и он продиктовал мне сложный юридический меморандум, который требовал анализа судебной практики за последний год. Диктовал быстро, сбивчиво, как будто специально хотел запутать. Но я успевала записывать, а потом повторила всё дословно, добавив от себя ссылки на два недавних определения Верховного суда.

Он одобрительно хмыкнул и отпустил меня. Но не прошло и получаса, как он снова вызвал — на этот раз под предлогом того, что я должна пересмотреть ещё один договор. Я заходила в его кабинет каждые тридцать минут, как по расписанию: сначала получить задание, потом доложить о выполнении. Он находил мельчайшие ошибки в моих отчетах, заставлял переделывать, а когда я возвращалась с исправлениями, вдруг говорил, что всё было правильно с самого начала и это был тест на стрессоустойчивость.

К обеду я начала закипать. Он явно издевался. При этом в каждом моём визите находился повод подойти поближе, задеть меня случайно плечом, поправить бумаги так, чтобы наклониться и коснуться моей руки. И я чувствовала на себе его взгляд всякий раз, когда поворачивалась спиной.

Самое странное случилось в половине второго, когда я стояла у кулера и наливала себе воду. Он вышел из кабинета, подошёл сзади и, наклонившись к моему уху, спросил:

— Ты не устала, Соня? Может, кофе? Или ты предпочитаешь что-то более крепкое?

Я резко обернулась, и наши лица оказались опасно близко. Я видела, как его зрачки расширились, как на губах застыла полуулыбка.

— Роман Сергеевич, вы платите мне зарплату за юридическую работу, а не за личные вопросы. Если вам нужен психотерапевт — я могу порекомендовать отличную клинику, — отрезала я и сделала шаг назад.

Он рассмеялся — звонко, с вызовом.

— Чёрт, как ты огрызаешься! Мне это нравится. Но запомни: в этой компании я решаю, где проходит граница между личным и рабочим.

Он протянул руку и поправил воротник моей блузки, проводя пальцем по ключице. Это было мимолётное прикосновение, почти невесомое, но по моей коже побежали мурашки. Я с силой оттолкнула его ладонь.

— Не трогайте меня, — сказала я тихо, но твёрдо.

Он не обиделся — напротив, в его глазах загорелся азарт.

— А ты, оказывается, колючая. Так даже интереснее. Но учти, я люблю играть в долгую, Соня. И я терпеливый.

Он развернулся и ушёл, а я осталась стоять у кулера, сжимая стакан так, что он чуть не треснул. Сердце колотилось, как у загнанного зверя. Я ненавидела его за эту самоуверенность, за то, как он смотрел на меня — как на добычу, которую уже почти поймал. Но ещё больше я ненавидела себя за то, что в глубине души мне это нравилось. Потому что никто — никто! — никогда не смотрел на меня с таким голодным, жадным интересом.