машины, которая потом доставила меня к воротам на противоположной от въезда стороне арены. Всю дорогу я слушал Сергея Мироновича вполуха, изредка кивая, чтобы обозначить внимание, а сам всё ждал начала чего-то такого, на что не надо обращать внимание. Очень уж мне то молочко подозрительным показалось. Первый эффект появился, когда я вылез из лимузина и вдруг понял, что звуки вокруг изменились, став гулкими, будто из тубы. Что-то говорил диктор, как ветер в кронах леса шумел народ, заполнявший трибуны, бериевцы, Меркулов с Кобуловым, тоже подошедшие дать мне своё напутствие. А я слов не могу понять! На поле у самого края, сборище, операторы с кинокамерами, фотографы. — … ровно семь килограммов! — разобрал я объявление и увидел, как трое отделились от сборища и пошли к выложенной из набитых землёй мешков имитации "окопа тяжёлого гранатомётчика". Один молот несут втроём, чудно… Боятся, что ли, чтоб по пути спортивный снаряд не подменили? Поймал себя на мысли, что начинаю хихикать и усилием воли взял себя в руки, сосредоточившись на окопе. Этот момент я упустил в процессе тренировок, но на глазок прикинул и решил, что места должно хватить для раскрутки и броска. — … капитан Государственной безопасности товарищ Любимов! — разнеслось над бескрайней равниной. Лёгкий толчок в спину, а куда идти? Передо мной люди в белых одеждах, стоят, смотрят на меня, мужчины, женщины, дети, иногда старики и старухи. Почувствовал растерянность, нашёл выход. — Вижу Род свой… — слетело с языка, хотя я намеревался произнести "Отче наш". Спохватился, стал читать молитву про себя. Пришло удивление, как древняя дохристианская молитва, в которой Бог прямо именуется нашим отцом и упоминается хлеб, легко прижилась в православии. Следом пришло понимание, что никакой разницы нет, там, наверху, всё равно, какие обряды люди выбирают себе в помощь, лишь бы жили в верном направлении. Даждьбожьи внуки, рабы Божии — одно и то же. Ведь слово "ребёнок" есть всего лишь уменьшительно-ласкательная форма слова "раб" и никак иначе. Истинный смысл слов, бывает, меняется под воздействием морального разложения общества, вот и на моей памяти стало не очень удобно называть что-либо "голубым". Несамостоятельный, требующий опеки и руководства член общества, семьи, рода, превратился в развращённом людском сознании в рабочий скот. Серый, плотный дым накопленных за века грехов стал окружать меня, отгораживая от окружавших меня людей, застилая к ним прямой путь и