но она приняла его молчание за нежелание отвечать и торопливо заговорила сама: — Только сегодня мы прогнали номер шесть раз, и каждый раз Птиций говорит — не годится. Этот танец очень важен для меня, очень. Сначала предполагалось, что будет премьера, но теперь я не уверена, что мне вообще позволят танцевать. Я черная моряна… — она запнулась на секунду, но твердо продолжила: — У меня не будет второго шанса. Но дело не только в этом. Я сама выбрала, а потом уговорила Птиция поставить «Танец миражей». Его танцевала Камита, а она была лучшей танцовщицей нашей семьи. — Хотите ее превзойти, Дита? — Нет. И — да. Я не могу станцевать лучше, чем она, вы ведь видели репетицию. Но хотя бы — так же. Не для меня, а чтобы ее не забывали. Скажите, что не так! Ее глаза умоляли, а Захар Треми слишком хорошо знал, что значит — иметь мечту. И как горько, когда мечта недостижима. Кроме того, он помнил, как танцевала под музыку альта черная моряна Камита, погибшая чуть менее тридцати лет назад. — Моих друзей пока нет. — Возникший рядом официант придвинул Дите стул, налил епископу токайского и беззвучно испарился. — Я расскажу, сколько успею до их прихода. — Он покачал бокал, любуясь на золотистые переливы вина. — «Танец миражей»… вы ведь знаете, как был создан этот номер? — Его придумали альтист Назар Треми и черная моряна Камита. Десятиминутный танец под живую музыку. Никакой магии или артефактов, только световые эффекты. Номер пользовался популярностью долгое время, потом Камита погибла, а Назар отказался продолжать выступления с другой танцовщицей, — моряна запнулась. — Он ведь тоже Треми… вы были знакомы? — Почему «были»? Мы до сих пор знакомы. — Захар смотрел сквозь бокал, словно видел события тридцатилетней давности. — Назар мой друг. Последние звуки альта таяли в темноте. От пламени высоких факелов, только что бившегося по краям сцены, остались гаснущие искры, освещавшие фигурку танцовщицы. Она, будто раненая, медленно оседала на пол, узкая тень руки, тень, наискосок перечеркнувшая сцену, трепетала в унисон затихающим аккордам. Альт умирал вслед за ней, казалось, когда затихнет последний звук, тишина станет вечной, и каждый в зале тянулся в безотчетном мысленном порыве помочь, поддержать ту, что минуту назад в неистовом танце готова была противостоять всему миру — и не смогла… Тишина упала, как приговор. А вспыхнувший в глубине сцены луч света стал клинком, исполнившим его. Альтист, стоящий в этом луче, альтист, мгновение назад оторвавший смычок от еще вибрирующих струн,