монаха, нав резко обернулся, но опоздал увидеть момент аварии. Неподвижное тело недавнего курильщика лежало под колесами черного «Шевроле». По ветровому стеклу машины разбегались трещины. Отчаянно загудели клаксоны. Завизжала какая-то женщина. На проспекте рос затор. — Господи, помилуй… — потрясенно прошептал монах. — Так вот, — недовольно продолжил Бога, — когда нас прервали, я как раз говорил, что… Отец Алексей не слышал. Его трясло; усилием воли молодой монах взял себя в руки. «Ты обещал, Алексей. У тебя минута». Коммуникатор нава издал переливчатую трель. — Бога, что у вас там творится? — голос Ортеги был деловит и сосредоточен. — Чел какой-то под машину бросился. А священник молчит. — Бога облокотился о капот своей машины, наблюдая, как монах пишет мелом на стене станции — кажется, женское имя. — Спящий с ним, есть дела важнее. Только что позвонил брат Борнеус, фармацевт из Обители, они с коллегой искали по тюрьмам челов для опытов. Утверждают, что в одной подмосковной колонии наткнулись на действующего геоманта. — Геоманта? — Некий Виноградов Сергей Витальевич, отбывает пожизненное. Я тоже удивился, но, может, хобби у него такое, по тюрьмам отдыхать. Отправляемся, надо проверить и забрать чела. Монах постоял, разглядывая написанное, отвернулся и пошел к группе взволнованных людей посреди проспекта; нав проводил его взглядом. — Ты там заснул? — Ортега, — задумчиво протянул Бога, — эрлийцы дали еще какую-то информацию на геоманта? Например, описание внешности? — Всю, только генетических образцов нет. Зачем тебе? Бога сосредоточился, припоминая. — Бледный, темно-русые волосы, глаза светлые, голубые или серые, на правом виске шрам, так? — Точно! Откуда знаешь? — Я на него смотрю… смотрел. Ортега, вообще-то можно уже никуда и не ехать. * * * Муниципальный жилой дом, Москва, улица 3-я Парковая, 24 сентября, четверг, 6.07 — Мама! Ну, мам! После ухода отца Алексея и того странного человека, которого привел священник, она долго не могла прийти в себя. Сидела рядом со спящей дочкой, вздрагивая от каждого шума на лестнице. Несколько раз твердо решала закрыть дверь и прекрасно сознавала, что не посмеет это сделать — даже абсурдная надежда была лучше, чем никакой. В конце концов, изведясь, женщина взяла плед, присела на полу в коридоре и задремала, прислонившись к дверному косяку. — Мама, просыпайся! Ее трясли за руку. — Зайка, не стой босиком, простынешь, — сказала она еще в полудреме и вскинулась, просыпаясь окончательно. Дочка, бледная и худенькая, но веселая,