И он ещё раз прогудел быстрыми отрывистыми гудками. Мы ждали, ждали около минуты хоть какого-то ответа, но поместье молчало. Словно все вымерли.

— Они там уснули? — поморщился Росси. — Или их всех там перебили.

— Стрелял же кто-то, верно?

Чтобы их перебили в поместье, у которого только внутри в постоянной боевой готовности тридцать да человека, не говоря ещё об около ста сорока человек? Ну ладно, допустим, кого-то отпустили в город, будет всё равно в запасе около ста человек к тем тридцати двум, которые буквально за минуты успеют одеться или хотя бы схватить ружьё с пулями.

Это надо просто против своих же воевать, чтобы просрать такую оборону.

Но когда мы уже собирались дудеть в третий раз, нам ответил раскатистый звук трубы на крыше. Низкий и даже немного пробирающий, но радующий слух, особенно, когда ты мог понять, что значил этот сигнал.

Главные ворота. То есть даже если нас не узнали, по крайней мере заметили.

— Продуди отбой тревоги и подходим, а то можно вечно тут надувать им сигналы, — вздохнул я и, дождавшись, когда Росси подаст знак, направился к поместью. Не бежал, но и не семенил маленькими шажочками — шёл спокойно, по правде говоря, в любую секунду ожидая случайного выстрела.

Когда я уже почти вплотную подошёл к двери, та открылась, и раздался громкий приказной голос:

— Медленно вошли все внутрь, держа руки на виду! Кто дёрнется, сразу получит пулю!

О как. Я даже узнал человека, который это произнёс — глава нашей охраны.

Я не стал испытывать терпение и удачу: медленно, повинуясь приказу, вошёл в поместье. И едва пересёк порог, как двери за нашими спинами закрылись. Я буквально затылком чувствовал ствол ружья, который смотрел мне в затылок.

Я оказался в холле, который претерпел кое-какие изменения. Теперь он был похож на поле боя, словно здесь очень долго и упорно перестреливались. Повсюду виднелись дырки от пуль, щепки, баррикады из мебели, как шкафы и кресла, и даже кровь. Кто-то даже двери оторванные поставил, словно они могли защитить от пули.

И за этими баррикадами пряталось человек тридцать. И все со вскинутыми ружьями, готовые угостить нас пулями. И судя по тому, как они смотрели на нас, никто из солдат нас не узнал. Поэтому, от греха подальше, я громко и чётко произнёс:

— Я Тэйлон Бранье, младший наследник рода Бранье, вернулся домой!

Огляделся по сторонам, смотря, дошли ли до солдат мои слова, а то, чего доброго, после сражения на нервах ещё и не расслышат.

Повисла тишина. Несколько человек переглянулись, будто спрашивая друг у друга «что?».

— Господин Тэйлон? — немного хрипло спросил глава службы охраны, и среди стражи пробежал шёпоток. — Вы живы?