Я погасил керосинку и начал раздеваться.

… Потом мы лежали на узкой кровати. Анна устроилась щекой у меня на груди, и ее волосы рассыпались по моему плечу. Одеяло мы натянули повыше, потому что от окна тянуло отчаянным холодом.

Она молчала. Я слушал ее дыхание и старался не думать о завтрашнем дне.

— Мне надо ехать, — сказала Анна наконец. Голос был тихий. — Бабушка просыпается рано. Если увидит, что меня нет…

— Да.

Она не шевельнулась. Прошла минута, другая.

— Сейчас встану, — сказала она.

Я зажег керосинку. Анна села на кровати, завернувшись в одеяло, как в тогу, и некоторое время сидела так, глядя в одну точку. Потом решительно встала.

Я закрыл глаза и слушал, как она одевается. Снова шелест ткани, стук пуговиц, шорох чулок. Это заняло гораздо больше времени, чем раздевание.

Но скоро она уже застегивала пальто. Шляпка была чуть набок, и я молча поправил. Анна перехватила мою руку и прижала к своей щеке.

— Идем, — сказала она. — Проводи меня.

Я оделся и мы спустились по темной лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. Парадная дверь была заперта на крючок. Я откинул его, и мы вышли на Суворовский.

Ночной воздух был сырой, пронизывающий. На углу у фонаря стоял извозчик — видимо, ждал загулявшего седока из трактира напротив. Я позвал его. Извозчик лениво тронул лошадь и подъехал.

— На Невский, — сказала Анна. — Дальше я сама.

Она повернулась ко мне, привстала на цыпочки и поцеловала. Быстро, крепко, по-детски ткнувшись губами в угол моего рта.

— Не знаю, что будет дальше, — сказала она.

Я помог ей подняться в пролетку. Извозчик взмахнул поводьями, лошадь тронулась. Я стоял на тротуаре и смотрел, как темная фигурка удаляется по пустому проспекту, пока пролетка не свернула и не исчезла.

Постоял еще минуту. Потом поднял воротник и пошел обратно в дом.

…Я проснулся от холода. Одеяло сбилось к ногам, печка давно остыла, и сырой осенний воздух забирался под рубашку.

Сел на кровати и некоторое время смотрел на вмятину на подушке рядом. Подушка еще хранила запах — тонкий, цветочный, совсем не вязавшийся с этой каморкой, с ее облупленными стенами и рассохшимся шкафом. Я провел ладонью по наволочке и убрал руку.

Хватит.

Она уехала. Скоро поезд унесет ее в Италию, и я, возможно, никогда больше ее не увижу. Можно, конечно, сидеть тут до вечера, глядя на подушку, а можно встать и заняться делом.

Мне надо быть сильным.

Я встал, умылся, растер лицо полотенцем, оделся и подошел к своим дыням.

Поверхности плодов были покрыты густым сине-зеленым пушком. Колония разрослась великолепно. Я поднес лупу. Мицелий плотный, структура правильная, без видимых посторонних включений.