Дренаж. Две полоски перчаточной резины, смоченные в гипертоническом солевом растворе — в самые глубокие карманы, концы наружу. По ним остатки гноя будут стекать, а рана не слипнется раньше времени.

Наконец — пенициллин. Толстый слой мази на стерильную марлю, на рану поверх дренажей. Сверху — сухая марля и нетугая бинтовая повязка.

Тихонов лежал, тяжело дыша. Лоб в крупных каплях пота.

Марфе я объяснил все: повязку менять дважды в день, каждый раз промывать перекисью, мазь наносить щедро. Баночки хранить в леднике, не замораживать. Руки мыть мылом и карболкой до и после. Если дренажи выпадут — не вставлять, просто мазь и повязку. Я приеду завтра.

Она слушала внимательно, переспрашивала. Я оставил ей две баночки и перекись.

В коридоре Вера прижимала платок к глазам.

— Он будет жить?

— Через три-четыре дня увидим. Гной станет светлее, отек спадет, температура пойдет вниз. Если через четыре дня улучшения не будет — тогда ампутация всерьез. Но я рассчитываю, что сработает.

— Сколько мы должны? — спросил Степан.

— Когда ваш отец встанет на ноги, тогда и сочтемся.

Я оставил мазь здесь, велел держать в леднике, но чтоб не слишком далеко, и объяснил Марфе, что нужно делать. Она вроде женщина понятливая, сообразит. Я буду наведываться, но дежурить здесь постоянно смысла нет.

Коляска отвезла меня домой. Я поставил оставшуюся баночку в ящик со льдом, разделся и лег и мгновенно уснул.

На следующее утро за мной приехал Степан. Я увидел его еще из окна — он на несколько секунд стоял во дворе, задрав голову, и высматривал мои окна. Коляска ждала у ворот.

— Как отец? — спросил я, спускаясь.

— Ночь спал, не метался. Марфа говорит — температура с утра тридцать восемь и четыре.

Тридцать восемь и четыре. Вчера было тридцать восемь и восемь. Рано радоваться, но направление правильное.

По дороге я молчал, прокручивая в голове план. Степан тоже не разговаривал, только поглядывал на меня искоса, будто хотел о чем-то спросить, но не решался.

Тихонов лежал в той же позе, что и вчера, — на спине, левая рука на подушке. Но лицо изменилось. Вчера было серое, землистое, а сегодня проступил живой цвет — слабый, желтоватый, но живой. Глаза были яснее.

— Пришел, — сказал он.

Без заявлений, что врачи не нужны.

— Пришел. Посмотрим, что там.

Марфа уже приготовила все для перевязки: таз, чистые бинты, карболовый раствор, баночку с мазью. Толковая женщина. Больше бы таких в медицине.

Я размотал повязку. Старая марля была пропитана гноем, но я сразу увидел разницу. Вчера гной был густой, зеленовато-желтый, зловонный. Сегодня — жиже, светлее, и запах стал слабее. Не исчез, нет, до этого далеко. Но изменился. Вчера пахло разложением, сегодня — просто гноящейся раной.