более напряжённая, ты бы никогда не получил. Ну что, теперь ты понимаешь серьёзность происходящего, или будешь по-прежнему корчить оскорблённое достоинство? — Это был мой ребёнок, Себастьян, — кисло усмехнулся я, ковыряя вилкой в тарелке. Внутри бушевала ярость. Но наталкивалась на стену осознания, что мои эмоциональные аргументы ничто в этом практичном мире. — Как думаешь, смогу я после этого простить твоего «раскаявшегося» отца и пожать ему руку? — А никто и не просит, чтобы ты пожимал ему руку, — оскалился Себастьян. — Просто не путайся под ногами. Не мешай. Каждый человек может ошибаться, и иногда цена ошибки — чьи-то жизни. Просто в тот раз этой жизнью стал твой ребёнок. Как ты, в своё время, наверняка решишь судьбу кого-то ещё. Ты поймёшь, осознаешь — это придёт. Пока же скажу… Мне, действительно, жаль, но кроме как предложить какую-то материальную компенсацию, я ничего не могу. — Нет, компенсации от ВАС мне не надо, — уверенно покачал я головой. Из груди вырвался вздох. Чувствуя, что нахожусь на грани, я подскочил, с грохотом роняя стул: — Мне нужно взять паузу. Где здесь туалет? Фрейя что-то начала объяснять, но я не слушал — и без неё знал план помещения. Да, паузу. Срочно. Чтобы утрясти между сознанием и подсознанием конфликт в системах ценностей. Чтобы усмирить свою вечную подругу. И принести эмоции в жертву политики. В первый раз в своей жизни, но далеко не последний. * * * — Хуан? — Фрейя появилась сзади, хотя туалет мужской. Голос тревожный, лицо напряженное. Я последний раз плеснул воду в лицо и закрыл кран. Обернулся. — Да, Мышонок? — Хуан, я понимаю, как тебе тяжело. — Она подошла и обняла меня, утонула в объятиях. — Держись, тебе надо через это пройти. В туалете ещё кто-то был, какой-то сеньор. Криво усмехнулся, вышел. Узнал её высочество. Нам было плевать, особенно мне. — Мышонок… — Я провёл ей по волосам. — Я в порядке. — Правда? — Правда-правда. Она подняла личико, заглянув мне в глаза. Действительно, сочувствие, сопереживание. Движимый подленькими мыслями, я наклонился и поцеловал её. Целоваться она не планировала, но не отстранилась. Поцелуй вышел долгим, сладким, и если бы не одно «но», я был бы просто на седьмом небе. Но это «но» перечёркивало всю сладость. Я целовал её не ДЛЯ, а ВОПРЕКИ. То есть назло. Есть в этом некий шик, некая изюминка — целовать девушку, с которой на «переговоры» пришёл твой заклятый враг. Но нивелировалось всё тем, с кем именно я целовался. Фрейя, а именно её жизненная позиция в отношении… Хмм… Подхода к моногамии.