доме. После ее смерти под подушкой нашли эту пожелтевшую тетрадь. 28 января 1775 г. Я перестала себя понимать. Мои сомнения и страхи для меня загадка. Я думала, что с отъездом экипажа и телеги с таинственным большим ящиком я опять стану спокойна и беззаботна, а между тем у меня еще сильнее щемит сердце. Нет мне покоя: я не в силах отделаться от воспоминания об этих нескольких словах, которыми обменялись он и она, — чета, пробывшая тут так недолго. Ее образ преследует меня; на лице ее, помимо болезненности, была такая душевная тревога! А его лицо! Такое веселое и такое отталкивающее, особенно когда он на нее глядел. Не могу также забыть, как он на меня посмотрел, уезжая. Его вечный смех был невыносим и казался мне особенно оскорбительным в те минуты, когда я обращала внимание на несчастный вид его молодой жены. Теперь их нет: уехали со всеми своими пожитками. А мне так страшно, точно они еще тут. Я сижу в комнате, где они ночевали, и меня охватывает такое чувство ужаса, точно предо мной должно явиться привидение; я боюсь здесь оставаться, боюсь и уйти. Чтобы облегчить свою душу, пишу это все; опять сегодня ночью не закрою глаз от волнения! Сама ли я больна, или действительно ее поведение и вид так загадочны и непонятны? Хочу описать все пережитое, быть может, оно мне станет яснее. Они приехали вчера вечером, в сумерки. Я как раз стояла у окна, когда подъехали экипаж и повозка со множеством вещей. Я поспешила вниз, чтобы приветствовать приезжих. Молодая женщина была под густой вуалью, и лица ее я не разглядела, но ее стройная, прелестная фигура сразу понравилась мне. Она протянула мне руки, как другу, что меня сразу к ней привлекло. Его же наружность оттолкнула меня сразу, хотя надо признаться, что он красив; он умеет быть очень вежливым, когда этого хочет. На мой взгляд, на свою больную жену он обращал слишком мало внимания, зато его вещи поглощали его совершенно. Если бы его большой сундук был наполнен червонцами, он не мог бы уделять ему больше забот и хлопот. Он говорил, что в нем книги, но неужели книги эти так драгоценны, чтобы можно было предоставить из-за них чужим людям вести свою хрупкую, слабую жену вверх по лестнице? Но что мне до этого? Ведь мужчины созданы иначе, чем мы, и судить их надо по-другому. Где я впервые увидела ее лицо? О, я хорошо помню, — это было в моей комнате, где она присела отдохнуть, пока ее муж рыскал по всему дому, чтобы отыскать себе подходящий номер. Их было четыре незанятых, между ними два были самые уютные и веселые во