если возможно, счастье единственного существа в мире, которое ей дорого. — Вы говорите загадками. Каким образом счастье ребенка могло зависеть от ее приезда сюда? — Ей надо было знать, открыто ли преступление, совершенное шестнадцать лет назад. Если бы оно осталось нераскрытым, она могла бы дозволить дочке следовать влечению своего сердца и выйти замуж за благороднейшего из людей, рыцаря в полном значении этого слова. — Они теперь здесь? — Здесь! — И она открыла… — Что ее надежды напрасны. Он тяжело вздохнул: — Какая кара, какой ужасный конец для Мары Лейтон! Она здесь, под этой крышей? Неудивительно, что меня сюда так тянуло! Значит, ей уже известно, что ее узнали и что преступление ее открыто? — Я ей все это сказала. Мы встретились в потайной камере, когда она проникла туда, чтобы предпринять свое ужасное исследование. Я не вынесла вида этой женщины на том месте, где та, невинная, была лишена жизни. Справедливость была грубо попрана, и, возмущенная, я бросила этой женщине в лицо обвинение. Она упала как подкошенная. Об оправданиях не было речи, и теперь она лежит… — Постойте, — перебил он меня, — когда это случилось? Сегодня вечером, ночью? — Вот уже два часа прошло с тех пор. — Видите, какова еще ее власть надо мной! В ту минуту, когда у нее исчезла всякая надежда, боль пронзила мою грудь. Я ее презираю и все-таки чувствую ее страданья. Когда-то она была мне дороже жизни. Мы оба замолчали. Когда я хотела выйти, он схватил меня за руку и спросил, знает ли дочь о своем позоре. — Она спит, — ответила я, — и ничего не подозревает. Ее жених здесь, и ее убаюкивают слова любви, которые она сегодня от него слышала. Завтра начнется ее мука, но будет для нее и утешение среди страданий: он ей остается верен, несмотря на позор и бесчестье. Я слышала это от него самого. — Я вижу, — сказал Марк Фельт, — что на свете есть еще один человек, который истинно любит. Он задумчиво отошел к окну и устремил взор в темноту, по временам прорезываемую сверкавшей молнией. Дождь лил ручьями. Я поспешила удалиться к madame Летелье и шла, все еще потрясенная предыдущим разговором. Дверь была не заперта; я прислушалась и вошла. В комнате стояла страшная тишина, на столе догорала одинокая свеча. Одни только цветы Гоноры на окне говорили о радости и надежде, все остальное было холодно и мрачно. Преодолевая страх, подошла я к кровати. — Madame Летелье, — позвала я. — Ее настоящее имя я не могла выговорить. — Я принесла вам утешение в вашем горе. Маркиз знает о вашем преступлении и все-таки