— Мне она нравится! — вспылила в ответ Вирджиния, и её глаза наполнились слезами. — Она добрая и одинокая! И ей можно довериться! А её брат… он, оказывается, не такой уж несносный. Он может быть почти милым.
— Почти милым? — Элли засмеялась, но как-то зло. — О, да, он сегодня великолепно играл роль гостеприимного хозяина. Показал нам, бедным сироткам, как живут настоящие господа. И ты, и Марта — вы купились на этот спектакль! А я… я устала. Я устала думать за всех, рассчитывать каждый пенни, бояться каждого шага. И я устала от того, что мои расчёты разбиваются о чьи-то красивые глаза или искренние улыбки!
Она резко отвернулась, чтобы сестры не видели, как у неё дрожит подбородок. Всё прошло «хорошо». Слишком хорошо. И в этом был самый большой подвох. Потому что теперь Вирджиния будет мечтать о дружбе с Дженнифер, а Марта — о новых поездках в синей коляске. А она, Элли, останется единственной, кто помнит, что они — бедные племянницы отсутствующей тётки, живущие в её доме из милости доброй соседки. И что дружба с сестрой графа — это головокружительная высота, с которой так больно падать.
— Я пойду спать, — глухо сказала она. — И пожалуйста, впредь, прежде чем делать щедрые жесты, вспомни, из чьего кармана оплачена твоя щедрость.
Она ушла в свою комнату, оставив Вирджинию стоять темной гостиной с лицом, полным смятения и обиды. Поездка в аббатство закончилась. Но между сёстрами прошла трещина. И трещина эта была навсегда. Вирджиния сжала подаренный ей дешевенький кулон, сделанный руками её новой подруги.
Возможно, это просто их пути начали расходиться, решила она.
— Элли, ты всегда все портишь! — воскликнула Марта, выглядывая из своей комнаты, прежде чем захлопнуть дверь, — мы так хорошо съездили! И ты снова со своими деньгами!
Элли не ответила. Марта ушла спать, и дом погрузился в тишину.
Глава 8
С тех пор как синяя коляска из аббатства впервые остановилась у их порога, жизнь словно раскололась надвое. Для Вирджинии и Марты открылся блестящий, пахнущий воском, розами и стариной мир. Для Элли же этот мир остался за плотно закрытой дверью, которую она упорно не желала открывать.
Записки на плотной, чуть шероховатой бумаге с гербовой печатью приходили теперь регулярно. Их приносил мальчик-посыльный из аббатства, и Вирджиния каждый раз замирала, срывая сургуч, её глаза загорались предвкушением. Чаще всего приглашение было адресовано только ей, иногда — ей и Марте. И тогда обе сестры, возбуждённо перешёптываясь, готовились к отъезду, а Элли оставалась в тишине маленького дома, слушая, как удаляется стук копыт.