— Ваше благородие, а с моря — это вы били?

Я сказал, что мы.

— Хорошо клали. По низу хорошо. — Он собрался с силой на длинную для него фразу: — Только раз недолётом... по своим лёг. По ротному нашему. Он у самого бережку стоял, командовал.

Он сказал это не в укор. Просто как то, что видел и что теперь при нём останется — если ему осталось при чём хранить. Как о погоде сказал. Я не стал говорить, что того недолёта не могло быть, что мы по берегу не били, что он, верно, спутал наш всплеск с японским. Может, и спутал: за день на том склоне вставали сотни всплесков, поди разбери, чей. А может, и нет. За три колена связи, за телефон на честном слове, за один-единственный раз, когда наблюдатель дал поправку не тем словом или я перенёс не на ту полусажень, — поручиться мне не мог никто. С мостика этого не увидишь. С мостика видно всплеск, накрытие, отбой. А кто стоял у бережку — того с мостика нет.

Мальчишку унесли вниз. Санитар грузно поднялся, размял поясницу кулаками и полез обратно в шлюпку — за следующими; для него это была не первая ходка и не последняя, обыкновенная работа под обыкновенным огнём. Уже с банки, не оборачиваясь, он бросил:

— Вы, ваше благородие, шибко себя не грызите. Их там кладут сотнями. А вы четверых довезли. Это тоже счёт.

Шлюпка отвалила и пошла к берегу, к дыму, ныряя носом, — везти пустые шинели обратно и наполнять их снова.

На мостике телефон подал голос. Я снял трубку. Далёкий, глухой сквозь треск, ко мне пробился Хвостов — не с приказом, просто окликнул, проверить, жив ли провод:

— Моряк? Держится твоя нитка. Полоса пуста?

— Пуста, — сказал я.

— Ну и слава богу. Как обнажит — ты уж не запаздывай. У меня тут за каждую минуту платят вперёд и наличными.

Он дал отбой. За каждую минуту — наличными. Я знал теперь, какими купюрами: светлый пух на губе, в глине. Я вернулся к трубе, к пустой полосе, и полоса была та же — серая, голая, и прилив всё лизал её дальний край. Всё было прежнее. Только смотрел я на неё уже не сверху. Я привык воевать с воды — чисто, всплесками на карте, за две мили от того, во что они ложатся. Война отучила меня от этого за один заход шлюпки к борту.

* * *

Я стоял в грохоте, в дрожи железной палубы под ногами, и не сводил глаз с отливной полосы.

Она лежала слева — серая, голая, обнажённая отливом, пустая. Японцев на ней ещё не было. Но прилив уже подбирался к её дальнему краю — тихо, по-кошачьи, лизал жёлтый песок, и с каждой минутой полоса делалась уже.

— По местам, — сказал я. Голос потонул в гуле, но комендоры у носовой девятидюймовки услышали. — Наводить на полосу.