Их было много. Густо, плечо к плечу, серо-зелёной змеёй они вытягивались на оголившийся песок, по двое, по трое в ряд, обходя приморский фланг Третьякова там, где он кончался у воды, — там, где у Хвостова не хватало ни людей, ни пушек, чтобы их встретить. Через четверть часа эта змея вышла бы в тыл всей наньшаньской позиции, и тогда конец — и флангу, и Хвостову, и всему дню.

Зазвонил телефон.

Я схватил трубку. Сквозь треск и грохот пробился голос Прохорова — ровный, как я его и учил, без крика:

— Колонна на полосе. Голова — у дальнего камня. Бьют — давайте.

— Понял, — сказал я и обернулся к носовому орудию. Ожидание кончилось — началось дело.

— По колонне на отливной полосе! — Я говорил негромко, и комендоры наклонялись, чтоб расслышать. — Прицел по таблице! Один снаряд!

* * *

Девятидюймовка ударила.

Корабль качнуло отдачей. Снаряд ушёл к берегу с тяжёлым воем.

Я ждал у телефона. Считал секунды.

Трубка ожила:

— Перелёт! Сажен на тридцать за колонну. Меньше дайте.

— Меньше тридцать! — крикнул я на бак. — Один снаряд!

Удар. Вой. Пауза.

— Недолёт! В воду, перед головой. Прибавьте полста.

— Прибавить полста!

Удар. Вой. И — другой голос в трубке, тот же Прохоров, но звонче:

— Накрытие! В колонну! В самую гущу!

Я не дал себе обрадоваться. Радоваться было рано.

— Беглый! — гаркнул я. — По колонне — беглый огонь!

И «Бобр» заработал.

Старая девятидюймовка била теперь часто, как могла, снаряд за снарядом. И каждый ложился туда, в живую гущу на полосе, — по таблице, по углу, по слову Прохорова с уреза. Разрывы с мостика были песчаными кустами, не больше; где они ложатся против колонны — в шаге, в сажени, в спине, — я видел глазами Прохорова, слышал в трубке его короткое: «есть… есть… левее, по хвосту… есть». А на том берегу, на узкой полосе мокрого песка, мои девятидюймовые гостинцы рвали колонну на куски. Рвали в тесноте, где деться было некуда. Справа гребень, слева вода, а сверху падало и падало железо.

Бить иначе было нельзя: эта же колонна через четверть часа вырезала бы роту Хвостова в спину. Но и тому, что я делал, было своё имя, и я его знал, посылая снаряд за снарядом в тесноту, где деться было некуда. Я отёр рукавом мокрое лицо и крикнул на бак — левее, по хвосту.

Палуба «Бобра» ходила ходуном. Дым застилал мостик. В ушах звенело от собственных залпов, под ногами хлюпала вода, расплёсканная из кадки под банником. Комендоры работали молча и споро, обливаясь потом: подноска, снаряд в казённик, картуз следом, выстрел, откат, банник — та злая механическая работа боя, в которой нет места ни страху, ни жалости, одно дело. Михеев ворочал с подносчиками снаряды, маленький, чумазый, страшный; и я мельком подумал, что вот и нижняя палуба моя нынче воюет на суше, по сухопутному японцу, из корабельной пушки — и ничего, справляется.