Командир «Бобра», давеча молчавший и набыченный, теперь стоял у орудия сам. Подгонял комендоров, поглядывал на гребень, за которым рвались его снаряды, и лицо у него за этот час переменилось — то ли помолодело, то ли ожесточилось.

— Вот так, — приговаривал он сквозь зубы, не мне, никому. — Вот так их. Вот так.

Кормовая шестидюймовая подключилась тоже. Два ствола молотили полосу. Колонна заметалась, полезла назад, в лощину, ломая строй, оставляя на мокром песке тёмные неподвижные груды, которые с каждым залпом росли.

Но змея была длинная. Голова её отхлынула в лощину — а хвост, ещё не знавший, что творится впереди, всё лез и лез на полосу из-за гребня. Я переносил огонь на хвост, по слову Прохорова, и хвост тоже ломался, пятился, сползал назад. Полоса кипела. Песок, дым, вода, тёмные фигуры — бежали, падали, ползли. Девятидюймовка ухала, корабль вздрагивал, Михеев с напарником подкатывали к ней на снарядной тележке очередной снаряд — и снова уханье, и снова на полосе вставал чёрный куст. Так длилось, как мне показалось, без конца — а на деле, может, четверть часа. Четверть часа, за которую обходная японская колонна перестала быть колонной.

* * *

И тут провод оборвался.

Трубка в моей руке захрипела — и смолкла. Намертво. Тот самый провод на соплях да на честном слове, протянутый по дну ровика, перебитый наконец осколком или сапогом или японской пулей, — он держался ровно до той минуты, пока был нужнее всего, и оборвался на ней.

Я остался слеп.

Орудия смолкли — бить вслепую по своему же берегу я не мог; за гребнем, в полусотне сажен от японской колонны, лежала рота Хвостова, и один мой недолёт лёг бы на неё. А японец, почуяв, что огонь с моря пропал, уже выползал обратно на полосу. Собирал разорванную колонну. Гнал её вперёд — в обход, в тыл, к развязке.

Минута, и всё, чего я добился, пошло бы прахом.

Меня прошиб пот. Без глаз я был не командир, а слепой с заряженным ружьём: выстрелю — попаду в своих, за гребнем лежит рота Хвостова. Бить наугад нельзя. Молчать нельзя. А связи нет.

— Шлюпку! — крикнул я. — Сигнальщика на берег, к наблюдателю, чинить связь! Живо!

Но шлюпка — это десять минут. А десяти минут не было.

И тогда на гребне, на самом верху, на голом простреливаемом месте, поднялся во весь рост человек.

Прохоров. Он понял, что провод убит, раньше меня — у него трубка смолкла секундой прежде. И сделал единственное, что оставалось человеку, у которого отняли телефон, а дело бросить нельзя. Вылез из ровика наверх, на гребень, откуда канонерка была видна как на ладони, — а значит, и он был виден всем японским стрелкам как на ладони, — и стал править нас руками. Флажками, как учат сигнальщиков, как насмотрелся за эти дни на мою семафорную связь. Поднял руки. Показал: левее. Дал отмашку: бейте.