— Все. Пришли, — Олег бросил вещмешок на землю и сам сел рядом.

Я осмотрелся.

Справа два вагончика. Когда-то, наверное, они были синими или зелеными, сейчас ржаво-бурые. Но стекла на месте. Рядом трехтонный контейнер, с заклиненным намертво замком на ржавых дверях. Такое чувство, что это место покидали в большой спешке и постарались навеки забыть о нем.

Вокруг — свалка истории: груда мусора, уже поросшая травой, но угадываются остатки бочек из-под горючего. Бесформенные остатки инструментов. Груды щебня на бетонке. Дорога упирается в гору, высотой с трехэтажный дом. Камни давно поросли кустарникам, деревьями. Следы обвала, схода лавины или землетрясения, навсегда запечатавшие это место.

Петр остановился, окидывая взглядом эту унылую картину. Молча повернулся к контейнеру. В его глазах нет разочарования, только холодная, сосредоточенная оценка. Мне почему-то подумалось, что те, кто был здесь до нас, покидали это место в спешке и — явно не по своей воле.

Я думал, ученый первым делом займется контейнером, но Петр кинулся к вагончикам, бросив на бегу:

— К контейнеру не подходите. Он может быть заминирован. А может быть нет.

Я иду с ним. Дверь с вырванными петлями висит криво. Внутри — запах тления. Свет едва пробивается сквозь пыльные окна. Ржавые кровати, на них груда истлевшего тряпья. По центру стол, просевший посредине. На нем — древняя рация, вся в паутине и окаменевших потеках. Под вешалкой горка рвани, когда-то бывшей одеждой.

Ботаник быстро окинул взглядом обстановку и пулей вылетел из вагончика. Во втором он задержался дольше.

Второй вагончик сохранился чуть лучше. Петр толкнул дверь, она с грохотом ударилась о стену. Длинный стол из нержавейки. На нем битое стекло, провода. В углу металлический ящик для инструментов, покрытый ржавым налетом и пылью. Петр с силой дергает крышку, та нехотя, со скрипом, поддается. Внутри ящика плоский предмет, аккуратно обернутый в промасленную ткань, поблекшую, но не тронутую гнилью.

Ботаник быстро разворачивает ее, но следующий слой — фольгу — снимать не спешит. Выходит из вагончика, прижимая находку к груди.

Олег, пока ждал нас, успел развести костер. Над ним, в котелке, закипала вода. Но вдруг я замечаю то, чего раньше не видел.

Волосы на лысине монаха начали отрастать. Они странного цвета. Светлые, почти белые. Не сочетаются с черными бровями и угольно-темными глазами. И вдруг я понял: он не блондин, это — седина. В армию он пошел после института — года в двадцать три. Отслужил в восемьдесят седьмом. Сейчас девяностый. Значит, ему не больше двадцати восьми лет. А волосы как у глубокого старика.