— Ванечка, а какой брат? — Задал вопрос, даже не зная, как реагировать на его ответы: с одной стороны мальчишка вроде в точку попал, а с другой — откровенный бред.

— Да мой брат, вот же он, письма мне пишет! — И Ванечка, схватив меня за руку, потянул к компьютеру.

Я подошел — по дисплею бежали цифры, строчка за строчкой.

— А ты можешь прочесть мне, что пишет твой брат? — Заглянул в глаза вокзального дурачка и тут же отвел взгляд, чтобы не утонуть в них. Глядя в эти глаза, можно потерять рассудок.

— А он пишет, что две теоремы математической логики о принципиальных ограничениях формальной арифметики как следствие всякой формальной системы, в которой можно определить…

— Все, Ванечка, все, — я поднял руки, — сдаюсь! Я не такой умный, чтобы понять это. Что тебе принести в следующий раз?

— А ты можешь мне музыку еще принести? — Он подбежал к магнитофону, щелкнул кнопку и комнату заполнила знакомая мелодия. «Полет шмеля», — узнал я. Ванечка остановил запись и тут же воспроизвел мелодию голосом — ни разу не сбившись — и закружился по комнате, взмахивая руками, как крыльями. — Принесешь? — Спросил он, закончив.

— Обязательно, — пообещал я и вышел.

Немного постоял возле двери, пытаясь привести чувства и мысли в порядок. Мальчик (хотя какой мальчик, ему лет двадцать пять, если не больше?) говорит странные вещи, но он точно знает, что я из другого времени. И тут же одернул себя: вряд ли из-за этого стоит волноваться, никто не воспримет всерьез его лепет. Скорее всего, он и сам не понимает, о чем говорит.

— Давай сюда, — услышал я голос Сорокина. — Петр, ты меня не зли, не зли, прошу тебя. Я уже порой голову готов тебе сам открутить. Из-за тебя второй раз придется в подвал тащиться.

— Я забыл, Сан Саныч! Вот чесслова забыл! — послышалось шуршание.

Вышел к ним, не желая подслушивать. Петр как раз передавал Сан Санычу обернутый в фольгу дневник Виктора У — если там был именно он, в чем я сильно сомневался.

— Надеюсь, не открывал? — Строго спросил Сан Саныч, даже не глянув в мою сторону.

— Я же не дурак, — обиделся ботаник. — Бумага почти тридцать лет пролежала в неподходящих для хранения условиях.

— Вот и отлично! Сейчас же специалисты займутся восстановлением, как только закончат, сразу получишь снимки. И, вот что, идите уже отсюда, вот люди — приказано отдыхать, а я вас выпроводить не могу с территории «Р. И. П.», — он махнул рукой и быстро поднялся по лестнице.

Мы с Петром вышли на солнце.

— Ну что, есть желание чего-нибудь похлебать? — Закинул я удочку.

— Мечтаю просто! — Петр закатил глаза. — Борща. Горячего. Красного. С пампушками. — Он сглотнул слюну. — И чтобы пампушки чесночные были.