Марк медленно сокращает расстояние между ними — пока их не разделяет лишь несколько шагов. — Вы знали всё с самого начала, не правда ли?

Неожиданно она тянется свободной рукой и берёт его лицо в ладонь. Рука мягкая и тёплая. — Это не важно, — говорит она, — и с лукавым подмигиванием разворачивается и уходит по тёмному коридору к выходу; каблуки цокают о пол.

Марк хочет остановить её — знает: не может.

Частично скрытая в тени, она останавливается у пары тяжёлых двустворчатых дверей в конце коридора. — Просто помните, — говорит доктор Берри, не оглядываясь, — слава не в смерти, Марк. Никогда не была. Слава — в жизни. Она всегда была в жизни.

Она толкает двери и выходит в медленно умирающий послеполудень. Одна дверь постепенно закрывается за ней.

Другая остаётся открытой.

Марк направляется по коридору — только замедляет шаг, проходя мимо своей прежней палаты и замечая Арчи, сидящего на кровати и яростно черкающего в потрёпанной записной книжке. Их взгляды встречаются. Арчи складывает руку пистолетом — направляет на висок и нажимает воображаемый курок. Молча — улыбаясь.

Сквозь падающий пепел Марк идёт по пустой парковке. Никто не пытается его остановить. За парковкой он находит высокую траву, мягко качающуюся на ветру. Он чует океан. Он близко.

Трава превращается в дюны. Он карабкается вверх; ноги скользят в мягком песке; проходит мимо перевёрнутого и гниющего корпуса знакомого автомобиля и продолжает к вершине — откуда смотрит вниз на длинный пустой пляж и на спокойный океан дальше. Ветер треплет волосы и лицо, и он глубоко вдыхает — заполняя лёгкие. Ещё раз оглядывается на машину; изучает её некоторое время — потом спускается по склону дюны на пляж внизу.

Стоя у кромки прибоя; волны лижут ноги, Марк раздевается — вспоминая эти же ветры с Атлантики, дувшие в открытые окна их с Брук спальни в летние ночи. Мягкий, горячий ветер, как он помнит, тихо проникавший в спальню и тревоживший нежные колокольчики, которые она повесила снаружи прямо у окна рядом с их кроватью. Он помнит, как просыпался от ветров и эфирных песен колокольчиков и смотрел, как Брук спит — свернувшись на боку, колени подтянуты. До китов... до крови... и всё же в эту минуту всё кажется таким близким; выкованным вместе в единое целое — длинную, извивающуюся нить, что тянется сквозь обломки насквозь разбитой жизни, — и это, разумеется, так и есть.

Он оглядывается на дюны. Три фигуры в укутанных капюшонами — стоят и наблюдают. Первая смотрит влево; вторая смотрит прямо на него; третья смотрит вправо... Урд — в прошлое, Вердан — в настоящее, Скульд — в будущее.