Золоторучку». Улыбается при этом воспоминании даже никогда не улыбающийся Комлев, ужас и отвращение всей каторги, страшнейший из сахалинских палачей. – Как же, помню. Двадцать я ей дал. – Она говорит – больше. – Это ей так показалось, – улыбается Комлев, – я хорошо помню – сколько. Это я ей двадцать так дал, что могло с две сотни показаться. Ее наказывали в девятом номере Александровской тюрьмы для «исправляющихся». Присутствовали все, без исключения. И те, кому в силу печальной необходимости приходится присутствовать при этих ужасных и отвратительных зрелищах, и те, в чьем присутствии не было никакой необходимости. Из любопытства. В номере, где помещается человек сто, было на этот раз человек триста. «Исправляющиеся» арестанты влезали на нары, чтобы «лучше было видно». И наказание приводилось в исполнение среди циничных шуток и острот каторжан. Каждый крик несчастной вызывал взрыв гомерического хохота. – Комлев, наддай! Не мажь. Они кричали то же, что кричали палачам, когда наказывали их. Но Комлеву не надо было этих поощрительных возгласов. Артист, виртуоз и любитель своего дела, он «клал розга в розгу», так что кровь брызгала из-под прута. Посредине наказания с Софьей Блювштейн сделался обморок. Фельдшер привел ее в чувство, дал понюхать спирта – и наказание продолжалось. Блювштейн едва встала с «кобылы» и дошла до своей одиночной камеры [67] . Она не знала покоя в одиночном заключении. – Только, бывало, успокоишься – требуют: Соньку Золотую Ручку. Думаешь: опять что. Нет. Фотографию снимать. Это делалось ради местного фотографа, который нажил себе деньгу на продаже карточек Золотой Ручки. Блювштейн выводили на тюремный двор. Устанавливали кругом «декорацию». Ее ставили около наковальни, тут же расставляли кузнецов с молотами, надзирателей, – и местный фотограф снимал якобы сцену заковывания Золотой Ручки. Эти фотографии продавались десятками на все пароходы, приходившие на Сахалин. – Даже на иностранных пароходах покупали. Везде ею интересовались, – как пояснил мне фотограф, принеся мне целый десяток фотографий, изображавших «заковку». – Да зачем же вы мне-то столько их принесли? – А для подарков знакомым. Все путешественники всегда десятки их брали. Эти фотографии – замечательные фотографии. И их главная «замечательность» состоит в том, что Софья Блювштейн на них «не похожа на себя». Сколько бессильного бешенства написано на лице. Какой злобой, каким страданием искажены черты. Она закусила губы, словно изо всей силы сдерживая готовое сорваться с языка