– вернуться в Россию. Она закидывала меня вопросами об Одессе. – Я думаю, не узнаешь ее теперь. И когда я ей рассказывал, у нее вырвался тяжкий вздох: – Словно о другом свете рассказываете вы мне… Хоть бы глазком взглянуть… – Софье Ивановне теперича незачем возвращаться в Россию, – обрывал ее обыкновенно Богданов, – им теперь там делать нечего. Этот «муж знаменитости» ни на секунду не выходил во время моих посещений, следил за каждым словом своей сожительницы, словно боясь, чтобы она не сказала чего лишнего. Это чувствовалось – его присутствие связывало Блювштейн, свинцовым гнетом давило, – она говорила и чего-то недоговаривала. – Мне надо сказать вам что-то, – шепнула мне в одно из моих посещений Блювштейн, улучив минутку, когда Богданов вышел в другую комнату. И в тот же день ко мне явился ее «конфидент», бессрочный богадельщик-каторжник К. – Софья Ивановна назначает вам рандеву, – рассмеялся он. – Я вас проведу и постою на стреме (покараулю), чтоб Богданов ее не поймал. Мы встретились с ней за околицей. – Благодарю вас, что пришли, бога ради, простите, что побеспокоила. Мне хотелось вам сказать, но при нем нельзя. Вы видели, что это за человек. С такими ли людьми мне приходилось быть знакомой, и вот теперь… Грубый, необразованный человек – все, что заработаю, проигрывает, прогуливает! Бьет, тиранит… Э, да что и говорить? У нее на глазах показались слезы. – Да вы бы бросили его! – Не могу. Вы знаете, чем я занимаюсь. Пить, есть нужно. А разве в моих делах можно обойтись без мужчины. Вы знаете, какой народ здесь. А его боятся: он кого угодно за двугривенный убьет. Вы говорите, разойтись… Если бы вы знали… Я не расспрашивал: я знал, что Богданов был одним из обвиняемых и в убийстве Никитина, и в краже у Юрковского. Я глядел на эту несчастную женщину, плакавшую при воспоминаниях о перенесенных обидах. Чего здесь больше: привязанности к человеку или прикованности к сообщнику? – Вы что-то хотели сказать мне? Она отвечала мне сразу: – Постойте… Постойте… Дайте собраться с духом… Я так давно не говорила об этом… Я думала только, всегда думала, а говорить не смею. Он не велит… Помните, я вам говорила, что хотелось бы в Россию. Вы, может быть, подумали, что опять за теми же делами… Я уже стара, я больше не в силах… Мне только хотелось бы повидать детей. И при этом слове слезы хлынули градом у Золотой Ручки. – У меня ведь остались две дочери. Я даже не знаю, живы ли они или нет. Я никаких известий не имею от них. Стыдятся, может быть, такой матери, забыли, а может