На дороге в это время стояли чиновники. Ружья ни у кого не было, револьверным выстрелом было не достать, и на глазах у начальства, на глазах у всего поста Александровского, по открытому месту бродяги прошли, зашли за холм и скрылись в тайге. Весь пост Александровский был перепуган. – Если уж среди бела дня при конвое бегать станут! Озлобление против беглецов было страшное. Бродяги, да еще с огнестрельным оружием, держали в ужасе весь Александровск. Страшно было выехать. – Ну, уж поймают, спуска не дадут. Тюрьма жила лихорадочной жизнью, не было других дум, других разговоров: – Что слышно? Дней десять ничего не было слышно. Тюрьму, которая ликует при всяком удачном побеге, охватывала радость. – Ну, теперь ушли! Ищи ветра в поле! Но остальное дрожало от злости. – Да неужели же так им и пройдет? Наконец пришло известие, что на Камышевском перевале убит Казеев. При вскрытии, кроме раны, у него оказалась масса повреждений. Полуляхов рассказывает, как убивали Казеева. Камышевский перевал, по дороге из поста Александровского в селение Дербинское, – место, где часто ютятся беглые. Когда проезжают это место, вынимают обыкновенно револьверы. Дорога спускается в ложбинку и идет между кустарниками. Направо и налево страшные кручи огромных, отвесных почти гор, поросших мачтовым, прямым как стрела, сосновым лесом. По этому-то крутому спуску, перебираясь от дерева к дереву гуськом, и сходили бродяги. Впереди шел Казеев, за ним Полуляхов. Как вдруг из-за кустов с дороги грянул выстрел. Перебегавший от дерева к дереву Казеев закричал и полетел вниз. Полуляхов притаился за сосной и ждал с секунды на секунду нового выстрела. Но его не заметили. Внимание стрелявших было отвлечено полетевшим с откоса Казеевым. – Слышу внизу под горой голоса. Выглянул я из-за сосны – внизу прогалинка меж кустов, а на прогалинке Ваня лежит, барахтается, встать все хочет. Люди его окружили. Ваня все стонал. «Пить, – кричал, – водицы, Христа ради, дайте!..» – «И так, – говорят, – сдохнешь». Просидев за деревьями до вечера, четверо бродяг ушли. Слух о них дошел не скоро. Они подались в тайгу, шли голодные, истощавшие, прямо, целиной, там, где не бывала нога человеческая, тундрой. Ружье пришлось бросить – не под силу было нести. И наконец, отощавшие, изодранные в тайге, в кровь искусанные мошкарою в тундре, вышли на селение Вяльзы. – Выходим – пастух трех коровенок пасет. Мы к нему, так и так: нет ли чего поесть? Он испугался, дрожит как осиновый лист; мы ему: «Не бойся, мол, ничего тебе не сделаем.