Где уж нам! Видишь, небось, какие мы». Оправился: «Хорошо, – говорит, – вот в полдни погоню животин в поселок, принесу хлебушка. А вы меня вот тут ждите». Отпустили мы его в полдни. Сидим ждем. Только смотрим, бегут от поселка поселенцы, кто с ружьем – охотники они, – кто с вилами, кто со слегой, кричат, руками машут, а вперед пастух наш рукой указывает на наши, стало быть, кусты. Это он, подлая душа, вместо того чтобы хлебушка принести, взял да всю деревню взбулгачил. За то, думать надо, что мы его пожалели и не пришили. Пришили бы его, коровенку зарезали, вырезали бы мяса сколько нужно, – и всё. А то жаль старика было. Он на нас поселенцев и поднял: «Бродяги, – говорит, – пришли, есть просят, голодные». А ежели голодные, значит убить надо. Потому голодный человек и корову зарезать может. А у них тут, перед этим, коровенку бродяги действительно зарезали. Озлоблены на бродяг были. «Бей, – кричат, – их таких-сяких насмерть!» Мы было в бег. Да один выстрелил, мне руку прошиб. Словно палкой изо всех сил шибануло – я и свалился. Пуля прошла в мякоти, около лучевой кости левой руки, навылет. – А другие, те прямо на землю полегли. «Сдаемся, – кричат, – не бейте!» Били, однако, страх как. «Не режь, – кричат, – коров!» Ровно зверье. Люди им ничего не сделали, а бьют… – Так без сопротивления и сдались? – Какое ж сопротивление? Да и то сказать, и поселенцев этих жаль. В Сибири, говорят, там другие порядки. Там к мужику бродяга смело идет: сибирский мужик ему всегда хлеба вынесет, потому что хлеб есть. А здесь, одно слово, Сакалин. Голод. Ему сыну-то кусок хлеба дать жутко: сам с голода мрет. Ему бродяга первый враг. Приходит голодный к голодному – ему и страшно: никак он еще голодней меня? Бродяга с голоду и впрямь коровенку зарежет. А без коровенки поселенцу что? Смерть! Последнего живота лишись. В казну за коровенку выплачивай, а животины нет. Все, что есть, в разор пойдет. Тут вон один поселенец повесился, когда у него коровенку зарезали. Ну и бьют: они еще голоднее нас. – Лежу я, кровь моя льется, и зло меня берет, и жалость… жалко мне этих поселенцев, жалко… Эти люди, убивающие других, ужасно любят вызывать в себе чувство жалости. Им нравится это ощущение, они чувствуют себя тогда такими добрыми, хорошими, им кажется, быть может, в эти минуты: «Какой я, в сущности, добрый, хороший, славный человек! Какая я прелесть!» А кому не хочется подумать о себе с умилением? Похвастать именно теми добродетелями, которых у него нет? – Жалко! – этот мотив постоянно звучит в