не станет как мертвый. Так тянулась его поистине «каторга», пока Пищатовскому не помог трагикомический случай. Тюрьму, где он содержался, посетило одно из начальствующих лиц. Когда Пищатовский в здравом уме и твердой памяти, он, как я уже говорил, тих и кроток, как овца. И наивен он, как ребенок. Честен притом удивительно, ни в каких мошеннических проделках в тюрьме участия не принимает, а потому совершенно нищий. Пищатовскому и пришла в голову наивная мысль: «Попрошу-ка я у доброго человека на чаек, на сахарок». Он подошел к начальствующему лицу, поклонился и заявил: – А ведь я вас подстрелить хочу… Разумеется, тот от Пищатовского в сторону: – В кандалы его! Заковать! Пищатовский глядел, ничего не понимая: – Чего это он? Дело в том, что «подстрелить» на арестантском языке значит попросить милостыню. Пищатовский и до сих пор дивится этому происшествию. – Да он подумал, что ты его убить хочешь. – Как же убить, коли я говорю: «подстрелить»? Убить – это называется «пришить». Пищатовского заковали в ручные и ножные кандалы и посадили в темный карцер. Тут с ним сделался припадок, и врачи объявили: – Да как же его заковывать и в карцере держать? Ведь он эпилептик! Пищатовского отправили в богадельню. О своих припадках он и говорить боится: – Еще сделается! По словам богадельщиков, никому спать не дает: по ночам вскакивает и ругается диким голосом. Лицо у него доброе и несчастное. Язык весь искусан. Выражение лица такое, словно он боится, что вот-вот с ним что-то страшное случится. Подпускать его близко боятся: а вдруг! – Он всех нас тут перебьет! – говорят старики. – Чисто от чумы, от меня все бегут! – жаловался чуть не со слезами Мариан. – А ведь я смирный. Разве я кому что делаю? Я смирный. Это всеобщее отчуждение, видимо, страшно тяготит и мучит несчастного Пищатовского. Самые интересные из богадельщиков, или «богодулов», как их зовут на Сахалине, конечно, клейменые. Их уж мало. Это призрак страшной старины. Древняя история каторги. Когда еще клеймили: палач делал особым прибором на щеках и на лбу насечки: «К», «Т», «С» и затирал насеченные места черной краской. – Сначала струп делался, а потом, как струп отваливался, буквы черные. Из черных они от времени стали синими, и действительно страшно видеть эти буквы на лице человеческом. У некоторых вместо букв шрамы: вырезано или выжжено каленым железом. – Зачем же это делали? Для бегов? – Нет, для каких бегов? Все одно, увидят шрам на лбу да на щеках – значит клейма были, вырезал. А так резали, альбо железом жгли,