в соседней камере драли, один арестант под нары залез и там себе от страха горло перерезал. Обезумел человек. Так страшно было. И это тоже факт. А старики, слушая эти рассказы более молодого каторжного поколения, только усмехаются: – Это еще что! Какая каторга! Вот на Каре в разгильдеевские времена было, вот это драли. Мясо клочьями летело. И они показывают страшные шрамы действительно от вырванных кусков мяса. – А это что за каторга! И древние старики рассказывают о страшных церемониях «посвящения в каторжные», практиковавшегося встарь. В этой ужасной, смрадной богадельне, где все дышит ужасом, спят не иначе как с ножами под подушкой или под тряпьем, заменяющим подушку. Боятся – обокрадут. Старики у стариков вечно ночью воруют. – Вешают мало! Вешать их надо! – жалуются ростовщики, «отцы». – Ни одну ночь спокойно не проспишь. Все сговариваются старики, все сговариваются: «Пришьем его, как заснет». Если в камере умирает какой-нибудь старик, остальные кидаются, обирают все до нитки, – так что труп находят совсем голым. Это уж обычай. И старики, обобравшие уже помногу покойников, жаловались: – А денег помногу никак не найдешь! – Уж покойников двадцать этак-то раздевал! – жаловался мне один старик. – Хоть бы что! Прячут, черти! Уж я всегда держусь в камере, где «отцы» есть. Место себе на нарах сколько разов в таких камерах покупал, из последнего тратился. Все думаешь, вот какой помрет, воспользуемся. Занедужится ему – ждешь, ночи не спишь. Затихнет ночью, подойдешь – нет, еще дышит. «Что, – говорит, – ждешь, Афанасьич?» Смеются которые из них. Просто измаешься с ними, ночей не спамши. А день-то деньской боишься: а ну-ка его в околоток от нас унесут. Хоть мы про таких и не сказываем. Лучше, чтобы у нас в камере померли. Наконец кончится человек. Тут уж как ему совсем кончаться, почитай весь номер не спит, караулят сидят. И день-деньской из камеры не выходят, и по ночам не ложатся. Кинемся это к нему – так, тряпье, да денег рублей двадцать – больше и не находили. А ведь есть которые по сотельной имеют. Прячут, хитрые черти! Так и околеет – никому не достанется. Прятать деньги старики уходят куда-нибудь в поле, потихоньку, чтоб никто не подсмотрел. В то лето, когда я был, в богадельне повесился один старик – «отец», кто-то проследил, куда он спрятал деньги, и, когда старик пришел однажды, ямка была разрыта. Он не выдержал и удавился, быть может, за несколько месяцев до смерти, которая и так бы все равно пришла. Так живут эти люди, пока их не стащат в околоток, а