улицей Корсаковска, готовы улыбнуться, сказать: – Да все это очень, очень, как нельзя более мило… Но подождите! Сахалин – это болото, сверху покрытое изумрудной, сверкающей травой. Кажется, чудный лужок, – а ступили, и провалились в глубокую, засасывающую, липкую, холодную трясину. Не успело с ваших уст сорваться «мило», как из-за угла зазвенели кандалы. Впрягшись в телегу, ухватившись за оглобли, каторжные везут навоз. И что за удручающее впечатление производят эти люди, исполняющие лошадиную работу. Ваш путь идет мимо тюрьмы – из-за решеток глядят темные, грязные окна. Впереди – лазарет, и как раз против его окон – покойницкая. Лазарет Затем, в Александровске, в Рыковском я видел вполне благоустроенные больницы для каторжан; но что за ужасный утолок, что за «злая яма» дантовского ада, – эта больница в Корсаковском посту. Я знаю все сахалинские тюрьмы. Но самая мрачная из них – Корсаковский лазарет. Чесоточный, больной заразительной болезнью, которую неприятно называть, и хирургический больной лежат рядом. Около них бродит душевнобольной киргиз Наур-Сали. Как и у большинства сахалинских душевнобольных, помешательство выражается у него в мании величия. Это «протест духа». Это «благодеяние болезни». Всего лишенные, бесправные, нищие – они воображают себя правителями природы, несметными богачами, – в крайнем случае хоть смотрителями или надзирателями. Киргиз Наур-Сали принадлежит к несметным богачам. У него неисчислимые стада овец и верблюдов. Он получает несметные доходы… Но он окружен врагами. Тяжелая, угнетающая сахалинская обстановка часто развивает манию преследования. Временами Наур-Сали кажется, что на его стада нападают стаи волков, что в степном ковыле подползают хищники. Что стада разбегаются. Что он близок к разорению. Тогда ужас отражается на перекошенном и беспрестанно дергающемся лице Наур-Сали (он эпилептик и страдает Виттовым плясом), он мечется из стороны в сторону, с криком бегает по палатам, залезает под кровати больных, сдергивает с них одеяла, – ищет своих овец. И я прошу вас представить положение больного с переломленной, положенной в лубки ногой, когда сумасшедший Наур-Сали с воем сдергивает с него одеяло. – Почему же их не разместят? – Да куда же я их дену?! – с отчаянием восклицает молодой симпатичный лазаретный врач господин Кириллов. В лазарете тесно, в лазарете душно. За неимением места в палатах больные лежат в коридорах. «Приемный покой» для амбулаторных больных импровизируется каждое утро. В коридоре, около входной двери, ставится