ширма, чтобы защитить раздевающихся больных от холода и любопытства беспрестанно входящих и выходящих людей. – Вообразите себе, как это удобно зимой, в мороз, смотреть больных около входной двери, – говорит доктор. Да оно и весной недурно. Вся обстановка Корсаковского лазарета производит удручающее впечатление. Грубое постельное белье невероятно грязно. Больным приходится разрешать лежать в своем белье. – На казенные рубахи полагается мыло, но я руку даю на отсечение, что они его не видят! – с отчаянием клянется доктор. Вентиляции никакой. Воздух сперт, душен – прямо мутит, когда войдешь. Я потом дня два не мог отделаться от этого тяжелого запаха, которым пропиталось мое платье при этом посещении. О какой-нибудь операционной комнате не может быть и помина. Для небольших операций больных носят в военный госпиталь. Для более серьезных – отправляют в пост Александровский, отрезанный от Корсаковского в течение полугода. Представьте себе положение больного, которому необходимо произвести серьезную операцию в ноябре, – первый пароход в Александровск, «Ярославль», пойдет только в конце апреля следующего года! Когда я был в Корсаковском лазарете, там не было… гигроскопической ваты. Для перевязки ран варили обыкновенную вату, просушивали ее здесь же, в этом воздухе, переполненном всевозможными микробами и бациллами. – Все, чем мы можем похвалиться, это нашей аптекой. Благодаря заботливости и настояниям заведующего медицинской частью доктора Поддубского у нас теперь богатый выбор медикаментов! – со вздохом облегчения говорит доктор. Вернемся, однако, к больным. Что за картины – картины отчаяния, иллюстрации к дантовскому чистилищу. С потерявших свой первоначальный цвет подушек смотрят на нас желтые, словно восковые, лица чахоточных. Лихорадочным блеском горящие глаза. Вот словно какой-то гном, уродливый призрак. Лицо – череп, обтянутый пожелтевшей кожей. Высохшие, выдавшиеся плечевые кости, ключицы и ребра и неимоверно раздутый голый живот. Белье не налезает. Страшно смотреть. Несчастный мучается день и ночь, не может лечь – его «заливает». Чахотка в последнем градусе, осложненная водянкой. И столько муки, столько невыносимого страдания в глазах. Несчастный – этот тонущий в воде скелет – что-то шепчет при нашем проходе. – Что ты, милый? – нагибается к нему доктор. – Поскорей бы! Поскорей бы уж, говорю! Дали бы мне чего, чтобы поскорее! – едва можно разобрать в лепете этого задыхающегося человека. – Ничего! Что ты! Поправишься! – пробует утешить его доктор. Еще большая