— Отец погиб на охоте, когда мне было восемь. Мать умерла ещё раньше, я её не помню. Остались мы с дедом. Он меня вырастил.

На перекрёстке двух мостков нам навстречу вывалился Льют. Здоровяк шагал с бочонком на плече и приветственно мотнул головой.

— Эй, Винтерскай. Живой, значит.

— Стараюсь.

— Мужик, — он хмыкнул, переступил через канатную стяжку и повернулся к Марен. — А, Безрукая. Как жизнь? Слышал, тебя на рынке поставили вёдра таскать? Или нет, это ты сама вызвалась?

Он заржал. По-простому, без злости — видно было что он даже не задумывается, куда бьёт.

Марен промолчала. Челюсть чуть дёрнулась.

— Льют, — окликнул я.

Он обернулся.

— Ты сколько весишь? Сто двадцать?

— Сто тридцать, — с гордостью.

— Вот и таскай свои сто тридцать подальше отсюда, пока я тебе не помог.

Льют моргнул. Потом неуверенно хохотнул и утопал, гремя бочонком.

Мы прошли ещё пролёт в тишине.

— «Безрукая». Я уже не первый раз слышу, почему тебя так все называют?

Марен вздохнула через нос.

— Моя семья была лучшими ловцами в поселении. Дед, потом отец. Они ходили на подводных тварей, когда другие ещё сети латали. В нашем роду промысел — это всё.

Она помолчала. Мостки скрипели, внизу плескала вода.

— Мне этот талант не достался. Я могу нырнуть глубже любого ровесника, знаю каждое течение на озере, но когда дело доходит до охоты — стрелы уходят мимо, гарпун соскальзывает. Раз за разом я возвращалась с пустыми руками, и в какой-то момент прозвище прилипло.

Она перебирала браслет так быстро, что тростник начал тереться о кожу.

— «Безрукая» — значит неумелая. Та, которая не попадает. А другой работы я не знаю. Дед учил тому, что умел: нырять, разделывать, читать воду. Хозяйство, ремесло, женская работа — мимо. Со всех сторон безрукая, и как хозяйка, и как охотник. Девятый уровень Закалки тут мало что поменял, потому что на состязании крокодилов я прошла с помощью дедовского артефакта, а не собственных навыков.

Она произнесла это спокойным тоном, было видно, что она давно смирилась и просто живёт с тем, что есть.

Я промолчал. Не потому что мне нечего было ей сказать. Наоборот, сейчас любое моё утешение, знакомого с ней без году неделю, прозвучит пустым звуком. Если я когда-нибудь смогу ей помочь — это будет не словами.

Впереди замаячила вывеска «Серебряного Котла» — котелок и рыба.

— Пришли, — Марен кивнула на двухэтажное строение. — Зайдём?

— Зайдём. Голод после двух суток сна требует…

— Стойте! Стойте!

Мы обернулись. По мосткам, расталкивая прохожих, нёсся стражник. Молодой, шлем съехал на ухо. Он вылетел к нам, согнулся, хватая воздух, и выпалил: