Элизабет опустила голову.
— Мне страшно, мама.
Мария коснулась её щеки.
— И правильно. Страх — это не слабость. Это знак того, что ты живая. Что ты не машина судьбы. А значит — ты можешь её изменить.
Тем временем, далеко от особняка Гамильтонов, в одной из старых башен аббатства, человек в чёрной мантии разжигал свечи. На стене висела карта — с метками, узорами и именами. В центре — имя: Элизабет Гамильтон. Под ним — «Нарушительница кругов».
Мужчина опустил перо и прошептал:
— Всё начинается. Девочка получила кольцо. Следующим будет подарок от отца.
Он провёл пальцем по тетрадке, где золотыми чернилами были записаны строки пророчества.
— Когда союз скрепится древней клятвой, замкнётся круг. И начнётся война за дитя…
Он усмехнулся. Его глаза светились жёлтым.
— Баланс? Нет. Мы не допустим равновесия. Только хаос… или порядок. Но не их любовь.
А в это время Энджел стоял у окна своего отца, сенатора О’Коннора. Он молчал. В его руке — рисунок: детский, немного неуклюжий. Там были он и Элизабет, как дети. Она держала в руках меч. Он — щит.
— Я помню. Даже сейчас, — прошептал он. — Я всегда помнил тебя, Лиззи.
Он повернул голову к небу, где звезды тихо горели.
— И я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Даже если мне придётся сгореть.
Печать Отца
Ночь сменилась серым утром. Солнце в Лондоне не взошло — оно лишь побледнело сквозь туман, словно небеса знали, что сегодня день не будет обычным.
Во дворце Гамильтонов готовились к завтраку, но Элизабет не спешила спускаться. Она снова проснулась до рассвета — от голоса, который эхом звучал в её сердце. Он был тёплый. Божественный.
— Дитя моё. Пора.
Она подошла к зеркалу. На стекле — невидимая до того надпись, проявляющаяся при свете зари. Латинские слова, начертанные неземной рукой: "Fiat Lux, in Tenebris Amor."
(Да будет Свет. И в Тьме — Любовь.)
Она прикоснулась к ним пальцем — и почувствовала, как из-за спины словно выросли крылья. На миг. Лёгкое дуновение воздуха. Потом исчезли.
— Отец?.. — прошептала она. — Это ты?
Ответ пришёл не словами. Он пришёл светом.
Окно засверкало, и в комнату вошёл Иисус.
Он выглядел иначе, чем на иконах — молодой, с простым взглядом, в белой тунике без величия, но с силой, от которой дрожали кости. Он улыбнулся.
— Здравствуй, Элизабет.
Она бросилась к нему, как маленькая девочка, которую забрали у него слишком давно. Он обнял её крепко. Настоящий отец. Не строгий Бог — а любящий Папа.
— Я помню… — прошептала она. — Я помню всё. Про Золотой Город. Про тебя и маму. Про первый раз, когда я коснулась его руки.
— Ты растёшь, — сказал он с нежностью. — И с тобой растёт Пророчество. Но и враги растут. Ты должна быть готова, дочь Мира.