Вдруг музыка оборвалась. Послышался резкий, фальшивый стук клавиш и громкий детский плач.

— Не получается! Не получается! — закричал из радио тонкий девчоночий голос. Девочка жутко ревела и шмыгала носом. — Я ненавижу эту глупую пьесу! Ирина Вячеславовна сказала, что я никуда не гожусь и опозорю школу на концерте!

Я замер. Этот девчоночий голос был очень похож на мамин. Только маленький, будто маме на записи было столько же лет, сколько мне сейчас.

В коридоре послышались быстрые шаги. В мою комнату вбежала мама. Лицо у неё было белое, как лист бумаги, а руки она прижимала к груди, будто ей не хватало воздуха. Следом из туалета вышел дедушка. Он остановился у порога, и его железная линейка внутри спины вдруг куда-то пропала. Он показался мне маленьким и очень старым. Его газета медленно выскользнула из пальцев на ковёр.

А из старого «Океана» послышался другой голос. Он доносился как будто издалека, через открытую дверь. Это был дедуля. Было слышно, что он шагает и дышит прямо в микрофон.

— Ну какая же ты глупая, Лизка, — тихо, с какой-то невероятной нежностью прошептал молодой дедушкин голос из динамика. Он говорил это сам себе. — Ну кто тебе такое сказал? Какая Ирина Вячеславовна? Да ты же играешь как настоящий ангел. У меня на заводе весь день эта твоя музыка в ушах стоит, когда от шума станков голова трещит. Самая лучшая моя девчонка... Самая талантливая.

На записи раздался громкий, тяжёлый дедушкин кашель. Лента на этом месте резко оборвалась. Серая кнопка «PLAY» с громким щелчком подпрыгнула вверх.

В комнате стало так тихо, будто мы все оказались на Луне.

Мама медленно повернулась к дедуле. По её щекам текли крупные, блестящие капли.

— Ты... ты стоял за дверью? — спросила мама. Её голос совсем пропал, остался один шёпот. — Ты слушал? Папа...

Дедуля стоял у стены. Карманы его серого пиджака уныло оттопыривались. Он смотрел на свои большие, сухие руки с жёсткой кожей.

— Стоял, Лиза, — глухо сказал дедуля. Он даже не поднял глаз. — Записывал, пока ты не видела. Ты всегда зажималась, когда я в комнату заходил. Сразу закрывала крышку пианино. Думала, я пришёл ругаться или проверять уроки. А я просто... я просто говорить не умею. Нас на заводе не учили говорить. Чертежи, цифры, металл. Я думал, если буду молчать и работать, то это и есть отцовская любовь. А кассету эту я тридцать лет на даче хранил. Когда матери не стало, я её каждый вечер включал. Слушал твой ручеёк, и вроде как ты снова дома, маленькая, сердишься на свои клавиши... Прости меня, дочка. Плохой я отец. Сухарь.