Я же — игрок, «император». Принимающий решения. А значит, и сейчас мне необходимо принять его. Кровь этого человека будет не на руках королевы, не на руках Катарины или Сирены с Мишель. На моих. А значит, простое испытание кровью, стандарное корпусное натаскивание, превращается в испытание меня самого, определение, кто я.

Действительно, кто я? Пешка-исполнитель, прячущийся за спущенную «сверху» разнарядку? Или все-таки тот, кем собираюсь стать, ради которого и повесил злополучный портрет? «Император» по классификации дона Алехандро? Да, жить, зная, что ответственность лежит не на тебе легко, и я, как большинство курсантов корпуса, в любой момент могу отговориться этим, бездумно воткнув «скорбящего ангела» в глотку. Но тогда на следующий же день мне придется снять портрет Гагарина и до конца жизни не вспоминать о былых мечтаниях. Быть тем, кого они из меня готовят, беспрекословным подконтрольным оружием.

…Или все-таки взять эту кровь на себя, обагрить руки, но жить с этим до конца жизни.

<i>«Давай, Шимановский! Решай!</i> — усмехнулся мой бестелесный собеседник. —<i>Либо сейчас, либо никогда, ваше императорское величество!»</i>

Я стоял, не в силах довести начатое и чувствовал, как руки дрожат, а сердце истерически бьется. Видя мою неуверенность, но поняв ее на свой лад, Торетто продолжил:

— Хотите, в два раза? Нет? — Глаза его лихорадочно заблестели. — Три! Я дам в три раза больше!

Я молчал.

— Хуан, ну же! Время! — донесся недовольный окрик Катарины.

— Нет? Сколько? Назовите цену! Пять миллионов?! Хотите пять миллионов?! Семь?! Десять?! Сеньор, десять миллионов!!! — кричал мой противник, точнее, моя жертва.

Я вытащил из чехла трехгранный стилет с белой костяной ручкой и выгравированным на ней ангелочком.

— Ее величество Лея Первая Веласкес недовольна вами, Сеньор Торетто… — Голос мой дрожал. — …Вы приговорены к смертной казни. Приговор приводится в исполнение немедленно, обжалованию не подлежит.

— Нет сеньор!.. — зарыдал сидящий. — …Не убивайте меня! Пожалуйста!

— Хуан, ну ты чего? — почти кричала Катарина. — Кончай его!

— Пожалуйста!.. Я не буду больше!.. Все брошу и уеду! Оставлю все деньги, все золото Короне!.. — Слезы лились и лились из его глаз ручьем.

Да, я не должен был его слушать, мне нужно было просто воткнуть в него «скорбящего ангела» и бежать. Но я не мог сделать этого. Я не мог осудить человека, даже понимая, что он не агнец божий и свою участь, скорее всего, честно заслужил. Они — да, могут. Суд, королева, и даже специальные службы. Я же — нет.