— Бей, Хуан! — заорала Катарина, теряя терпение.

— …У меня есть дочь! Маленькая дочь!.. — продолжал лепетать этот человек, такой надменный и сильный всего пять минут назад, но такой жалкий сейчас. — Пожалейте хотя бы ее! Не делайте сиротой!..

Его трясущиеся пальцы здоровой руки залезли во внутренний карман и извлекли кожаный бумажник, который тут же выпал из рук на землю.

— Вот она, сеньор! Она ещё маленькая! Совсем маленькая!

— Хуан, не слушай! Бей! Это приказ!

— Вот она!..

Рука развернула бумажник и достала пластинку-голограмму с изображением маленькой кудрявой девочки. Но вдруг дрогнула, и пластинка упала на землю, от удара активировавшись. «Двойная молния», статическая голограмма со встроенной динамической.

Активированная встроенная голограмма изображала эту же девочку в натуральный размер, сидящую на полу на коленях и обнимающую большую, просто огромную собаку, высунувшую язык и тяжело дышащую. Девочка засмеялась и помахала мне свободной рукой:

— Папа, мы тебя любим! Мы с Хорхе очень-очень сильно тебя любим! Возвращайся домой!

Мне стало нехорошо. Девочка же, следуя записи, идущей по кругу, начала вновь:

— Папа, мы тебя любим!..

Я посмотрел в глаза Торетто. Тот уставился на меня с мольбой, и вновь прижал к себе окровавленную руку. Из глаз его все текли и текли слезы. Mierda, как специально! Он что, знал, что его будут убивать, и именно я, и специально приготовился?

— Не надо! Он сможет! — донесся голос Катарины, как будто из-за границ вселенной. — У него получится!

<i> «…Да, он бандит. Ты знал это, Шимановский. — </i> продолжил внутренний голос.<i> — А у любого бандита дома могут быть маленькие дети. Это ровным счетом ничего не меняет, он не станет от этого менее опасным, а дела его менее темными. Но когда приговор выносишь ты САМ…»</i>

— Не стрелять! Он сможет! Он справится! — кричала Катарина.

— Папа, мы тебя любим!.. — продолжала девочка. — …Возвращайся домой!

— Пожалуйста, сеньор!.. — шептал сидящий передо мной человек. — Не надо!..

— Я сказала не стрелять! Отставить!

… <i><b>Я</i></b> командую операцией,<i><b>я</i></b> решаю, что делать! — донесся новый крик. Энергичный, гораздо более эмоциональный, чем предыдущие, он вывел меня из заторможенного состояния. Я перевел глаза на визоры, показывающие перекрестья прицелов «виолончелей».

Офицеры не наврали, это серьезно. Меня, действительно, убьют. Эти вот равнодушные девочки. Без сожаления всадят в лоб снаряд от рельсовки. Ибо они — нерассуждающие орудия. Два из трех перекрестьев сходились на моей голове, и я чувствовал напряжение пальцев, застывших на спусковых крючках. И что потянулись последние секунды ожидания.