— Всё правильно, ты говоришь. Но не замечаешь главного — всё это делается для телевидения — для трансляции. Чтоб накладок не было. А так все наши певцы поют на концертах как положено. Да и как может быть иначе? — возмутился он. — Ведь трансляция показывается миллионам граждан. Что же касается обычного концерта, то я, конечно, всех дел не знаю, ибо не интересовался этим вопросом, но уверен, что никто из Госконцерта не разрешит певцам лишь открывать рот. Мало того, что это позор, но ещё и обман зрителей, который обязательно вскроется! Ведь такие действия можно квалифицировать как мошенничество. Зритель приходит на концерт, потому что хочет услышать живое исполнение. А с твоей фонограммой получится, что он слышит тоже самое, что и на пластинке у себя дома. Так в чём же тогда разница и за что он заплатил деньги? Молчишь? Вот и правильно!
— Нет, но я просто подумал, — произнёс я вспоминая, что в будущем размышляли на этот счёт совсем по другому и услышать на концертах живых исполнителей было крайне проблематично, особенно в попсе. Сейчас же такое исполнение было бы для меня… Однако до конца мысль я довести не сумел, потому что был прерван.
— Хватит думать. Репетировать надо было лучше, а не философствовать. Сегодня ещё много времени, так что навёрстывай упущенное, — сказал мидовец и, видя мой недовольный вид, добавил: — Имей в виду, сейчас от тебя зависит многое. В том числе и будущее как твоё, так и ансамбля. Провала нам не простят! Понял?
— Понял, — вздохнул пионер.
— Вот и хорошо, что понял. Так что репетируй, а я поехал в Минкульт, — произнёс Лебедев и, попрощавшись, ушёл.
— Во песец, — расстроенно сказал я и присел на кресло.
Ко мне подошёл худрук, а затем стали подтягиваться и ребята, окружая меня.
— Саша. Что случилось? Почему ты так плохо пел? Ты не попадал практически в семьдесят процентов нот. И скованность твоя была очень заметна. Откуда это? У тебя же были прекрасные вокальные данные. Скажи: ты это специально сделал? Назло товарищу Лебедеву? — с надеждой в голосе спросил Яков Моисеевич.
— Можно сказать и так, — хмыкнул пионер и, решив не расстраивать худрука, продолжил, — но на самом деле меня просто стесняет и бесит этот отвратительный костюм.
— Ах вот как…
— Ничего. Привыкну. Так что обо мне не переживайте. Всё будет хорошо, — успокоил я его и тяжело вздохнул.
Яков Моисеевич развёл руками, отошёл в сторону и, что-то записав, пошёл к звукорежиссёру. А я, всё ещё находясь в окружении, остался сидеть, исподлобья поглядывая на ребят.
— И что же делать? Петь-то ты как будешь? — участливо спросил меня Антон, присев рядом.