за него тете Лил. Она согласилась держать мой план в секрете. Я изо всех сил стараюсь храбриться. Дядя Луи хотел, чтобы я слетала, и это придает мне решимости. В экономклассе с обеих сторон от прохода по три кресла. Я на среднем месте последнего ряда справа. Сзади доносятся запахи кофе и тушеной говядины, на удивление успокаивающие, как на церковном обеде, куда приносят угощение все прихожане. Лампочки индивидуального освещения включены только над некоторыми креслами, и кажется, будто через салон тянется полуперегоревшая рождественская гирлянда. Слева от меня, у прохода, сидит вертлявый мужчина, в кресло справа втиснута потная женщина. В ногах она пристроила немаленькую дамскую сумку, большущий саквояж и бумажный пакет, набитый тем, что не влезло. Неожиданно оказавшись одна достаточно далеко от родного города, я чувствую себя свободной. По лицу текут слезы. Они неприятно холодные от ледяного кондиционированного воздуха, и кожа начинает чесаться, но мне плевать: я наконец-то плачу! В памяти всплывают слова доктора Рэймонда с нашего сеанса в Зуме. «Вы слишком разъярены, чтобы плакать. Облегчение придет только с осознанием тяжести утрат, а смерть дяди — лишь одна из них». Так и вышло. Я смахиваю слезы, но они все текут и текут. Сквозь их пелену я пытаюсь рассмотреть других пассажиров. Может, кого-то еще в экономклассе настиг катарсис? Долгий полет как посещение церкви, когда ты заперт в ряду незнакомцев. Среди моря пристегнутых в креслах людей я двигаюсь к духовному просветлению. У меня есть семь часов в одном положении, чтобы провести испытание совести, — я не просто в самолете, а в исповедальне, несущейся со скоростью звука. Где-то в карманах должна быть салфетка. Но ее нет, так что я беру маску для сна из пассажирского набора и вытираю глаза ею. Завтра мне стукнет тридцать четыре. Такая старая, что, будь я ископаемым, археологи могли бы датировать меня с помощью радиоуглеродного анализа. Юность ушла, и я отчаянно хватаю ртом воздух, не переставая рыдать. Я не могу дышать, я древняя развалина, и моя жизнь лежит в руинах! Я стараюсь сидеть спокойно, не занимать много места, никому не мешать, уступаю соседям подлокотники и вообще мечтаю просто слиться с креслом. На экранчике, встроенном в спинку кресла спереди, можно проверить, сколько осталось лететь. Все еще несколько часов. Сейчас я рыдаю над Гренландией. До полета я даже не знала, где она на карте. Обливаясь слезами, обвожу пальцем контур на экране и вдруг чувствую на плече чью-то руку. — Идите за мной,