с ами р азорили» [С. Д. Р. С. Ф. С. Р.] и т. п. и большой портфель с материалами о крестьянских восстаниях. Насчет тетрадей Сережа объяснял, что он собирал эти шутки-памфлеты так же, как и коллекции лубочных картин, которые при обыске были взяты и бесследно пропали. На ехидный вопрос обвинителя: «И Вы профессор!» Сережа гордо ответил: «Да, я ученый!». О портфеле ему и не пришлось отвечать — сорвался с места Мельгунов и заявил, что это его бумаги, которые он навязывал Трубецкому, чтобы последний их разработал как исторический материал, от чего последний упорно отказывался. Между прочим на какое-то возражение Крыленко, основанное на показании Виноградского, Сережа с презрением заявил: «Я думаю, что ни Вы, ни я не будем верить и основываться на показаниях предателя-доносчика». Виноградскому досталось и от Мельгунова, назвавшего его провокатором, за что даже был остановлен Ксенофонтовым, председателем трибунала. Щепкин в своем показании, говоря о Виноградском, сказал, что последний сообщил свои вымышленные доносы из какого-то политического центра, и из национального центра, и из каких-то военных организаций, и неизвестно еще откуда, как вдруг раздалось с места громкое восклицание графини Толстой: «И из камер заключенных». Виноградский весь побледнел и съежился. Во время перерыва дети рассказали мне подробности допроса и остальных, бывшего в мое отсутствие, и из них выделились показания князя Урусова, Муравьева и Фельдштейна. Первый своей двуличностью, чтобы не сказать более резкое слово, а второй какой-то напускной наивностью. Этой наивностью он всех подкупил, главное, сопоставляя его полное одиночество — его никто не посещал и никто ему передач не устраивал, — сознаюсь, что я лично так и не раскусил этого человека и особой симпатии к нему не восчувствовал. Фельдштейн показывал, говорят, с таким волнением, что чувствовалось его личное страдание оттого, что он на свободе и в лучшем и более безопасном положении остальных. Показание Урусова, говорили, было собственно непередаваемое — ç’est le ton qui fait la chancon — и потом никто, как он, не умел использовать. Это был тот самый кн[язь] С. Д. Урусов, о котором я писал как о выдающемся председателе Калужской губернской земской управы. На вопрос защитников, домогавшихся выставить в прошлой деятельности Урусова угодные и симпатичные трибуналу стороны: подвергался ли он преследованиям при царском режиме, он заявил, что дважды сидел в тюрьме, добавив, «то есть больше и дольше, чем при нынешней власти». На вопрос: «Не