— Я хочу, чтобы вы сами решили, как прожить эти три дня, — пояснил я.

— Вы хотите, чтобы мы жили эти три дня как обычно? — удивился Стас.

— Хочу, — подтвердил я.

По лицу Глеба я увидел, что до него дошло первым. Потом, похоже, мои слова понял Стас. Марат тоже начал кивать. Пашка пока просто злился, Рыжий чесал затылок, а Добрыня сосредоточенно доедал булку.

Даня обвёл взглядом остальных.

— Короче, если мы сейчас полезем воевать за Романа Михайловича, Кирилл скажет: смотрите, он сделал из них личную армию. А если будем делать то, что сами считаем правильным… тогда это будет наш выбор.

— В точку, — я показал большой палец.

Глеб вдруг усмехнулся.

— Значит, нам надо доказать, что мы без вас не развалимся.

— И что умеем думать сами, — добавил Добрыня, наконец дожевав булку.

Именно этого я и хотел.

Я хотел показать, что пацаны уже готовы продемонстрировать на практике всё то, чему я их научил. Прежде всего думать своей башкой и всегда оставаться людьми, какой бы зашквар вокруг ни происходил.

— Ещё одна вещь. Важная. Если вас будут спрашивать обо мне, не говорите то, что мне выгодно.

Пашка уставился на меня с изумлением.

— Почему?

— Вы не должны меня выгораживать.

— А если они врут?

— Тогда говорите, что видели сами. Только факты.

— Даже если какой-то факт выглядит плохо для вас? — не отступил Пашка.

— Даже тогда.

Добрыня вскинул руки.

— То есть если они будут крутить всё как хотят, мы что, должны молчать?

— Не придумывайте и не подгоняйте правду под меня, — заключил я. — Потому что если вы начнёте врать ради меня, Кирилл получит именно то, что хочет. Он скажет, что я научил вас защищать меня любой ценой и вы уже не способны отделить собственное мнение от моего.

— Дурацкое правило, — Пашка стиснул зубы. — Но теперь понятно.

— Мне тоже, — сказал Рыжий. — Хреново, зато понятно.

До этого момента я всё ещё контролировал многое. Даже когда говорил им думать самим, всё равно показывал, где стоит опасность и как в неё не влететь.

Теперь приходилось действительно отпускать пацанов в свободное плавание.

Они могли сказать что-то неприятное для меня, вспомнить события по-разному, поссориться между собой или вообще решить, что в каком-то месте я действительно перегнул.

И мне придётся это принять.

— Всё, — сказал я. — Теперь расходимся.

Пацаны потянулись к двери. Кажется, до них таки дошло. Хорошо, если так.

Глеб первым подошёл к двери и уже положил руку на ручку, чтобы открыть…

Тук-тук-тук.

Кто-то постучал в дверь.

Рука Глеба так и осталась лежать на ручке. Он медленно повернулся ко мне, в глазах пацана застыл испуг.