Вчера его отчислили. А по дороге из Академии, в проулке, встретили. Трое. Били молча, деловито. Не грабили, у Глеба и взять было нечего. Просто били, чтобы помнил место.

Сергей дотронулся до рассечённой брови и хмыкнул. Звук вышел чужой, юный, ломкий.

«Ну здравствуй, Глеб, – подумал он. – Не свезло тебе с телом. Зато теперь в нём живёт кто-то взрослый».

Ни ужаса, ни восторга он не чувствовал. За сорок один год он слишком часто стоял у грани, чтобы трепетать перед очередной нелепостью. Две войны выжгли в нём страх и оставили вместо него ровную сухую усталость. И одно правило, на котором он держался все эти годы. Пока дышишь, работай. Раненый дышит – лечи. Сам дышишь – живи.

Он дышал. Значит, надо вставать и разбираться, во что вляпался.

Сергей спустил ноги с жёсткого топчана и поднялся, держась за стену. Голову повело, перед глазами поплыли мушки. Сотрясение, лёгкое, бывало хуже. Он переждал, дыша медленно через нос, и оглядел каморку.

Бывшая людская, судя по всему. Тут Глеб и ютился, забросив остывшие господские покои. Узкий топчан, сундук, табурет. На гвозде потёртый кафтан с потускневшей серебряной застёжкой в виде ключа. Герб Калитиных, подсказал ил памяти. Ключ. Когда-то род что-то стерёг. Теперь стерёг пустоту.

В груди вдруг кольнуло. Не болью, иначе. Тепло и тяжесть разом, будто под рёбрами лежал нагретый камень. Сергей замер и прислушался к себе профессионально. Не сердце. Глубже, в самом центре, под солнечным сплетением. Что-то живое, свёрнутое, спящее.

Зерно, понял он. Вот оно. То самое, что у Глеба «не росло».

Он закрыл глаза и потянулся к нему вниманием. Осторожно, как пальцами к открытой ране. Зерно отозвалось слабо, тускло. Крохотный уголёк под слоем золы. Пыль, самый нижний ранг. Чужая память не врала.

Но было и другое.

Сергей нахмурился, вслушиваясь глубже. Зерно слабое, это понятно. А вот скорлупа вокруг него, та незримая оболочка, что в памяти Глеба звалась Печатью, рисунком Силы, оказалась неправильной. Память хранила смутные образы чужих Печатей из Академии. У кого язык пламени, у кого скол льда, ровные простые узоры. А тут узора не было.

Была дыра. Пустота в том месте, где у других горит стихия. И эта пустота чего-то ждала. Сергей не нашёл лучшего слова, чем то, что пришло само от его медицинского нутра.

Голодная.

«Любопытно», – подумал он, и эта мысль легла ровно туда же, куда легли бы нетипичные симптомы у пациента. Глеб отложил на потом, когда будет время и не будет горящего рядом».

Разбираться было некогда. За дверью каморки послышались шаги. Старческие, шаркающие, торопливые. Дверь скрипнула, и внутрь, согнувшись под притолокой, протиснулся старик.