Маленький, сухой, в ливрее, которая помнила лучшие времена и висела теперь на нём как на вешалке. Седой венчик вокруг лысины, слезящиеся глаза, скрюченные ревматизмом руки. И на этих руках он нёс, бережно, как святыню, миску с чем-то, от чего поднимался жидкий пар.

Увидев, что Глеб стоит, старик ахнул и едва не выронил миску.

– Глеб Андреич! Встали! Господи, да куда ж вы встали, вам лежать надо, вас же вчера... – Он засуетился, заозирался, не зная, куда деть посудину, и наконец сунул её на табурет. – Я вам отвару сварил, на травах, Марфа собирала по осени, она в этом понимает. Голова-то как? Болит? Кружится?

Сергей смотрел на старика, и в иле всплывало имя. Прохор. Дворецкий. Последний из челяди, кто не ушёл, когда платить перестали. Семьдесят с лишним лет, ревматизм, и преданность такой пробы, какой Сергей в прошлой жизни почти не встречал. А он повидал людей в обстоятельствах, где человек виден насквозь.

И вот что зацепило. Старик держался не за господское добро, добра не осталось. Он держался за мальчишку. За последнего, кому служил всю жизнь.

– Болит, – честно сказал Сергей. Голос чужой, но он уже привыкал им управлять, как привыкал бы к новому скальпелю. – Кружится. Но кости целы. Жить буду.

Прохор моргнул, будто услышал что-то непривычное. Может, тон. Прежний Глеб со стариком так не говорил. Огрызался. Срывал на единственном, кто был под рукой, всё, что копилось в нём от Академии, от голода, от холодного дома.

– Чудно вы нынче говорите, барин, – осторожно сказал старик.

«Следи за языком», – отметил Сергей. Чужак выдаёт себя словами быстрее, чем поступками.

– Башкой крепко приложился, – сказал он. – Многое путается. Ты вот что, Прохор. Сядь.

– Как можно при вас сидеть, барин...

– Сядь.

Сказано негромко. Но старик сел. Так садятся, когда в голосе слышат не каприз, а то, чему привыкли подчиняться. Сергей двадцать лет командовал в операционных, где промедление стоило жизни, и это осталось в нём. Перешло в новый голос само.

– Расскажи мне всё, – сказал Глеб. – Как есть. Про дом, про долги, про то, кто нас вчера приходил пугать. Я вчера головой ударился, у меня многое смешалось. Так что давай по порядку. Будто я ничего не знаю.

Старик глянул на него странно. Долго, пристально, будто увидел в знакомом мальчишеском лице незнакомца. Сергей выдержал взгляд. Пусть удивляется. Удивление он переживёт. Хуже было бы, если бы старик испугался.

А Прохор не испугался. Он вдруг выпрямился, насколько позволяла горбатая спина. Будто давно ждал, когда мальчишка спросит его именно так. По-хозяйски. Как мужчина мужчину.