— Петров, — начал он, его голос был низким, с металлическим звоном, — не юли. Я прямо спрошу. Знаю, с кем ты якшаешься. Эсеры, учительница Мирская, её сборища — это все из одно котла. Стрельба в трактире — тоже их рук дело, в этом нет сомнений. И ты, доктор, в этом сейчас по уши. Генерал-губернатора едва не прикончили! Не теми людьми шушукаешься, Иван Павлович, не с теми. Я ведь тебе говорил. А ты… Признавайся, пока добром прошу.
Артём выпрямился, его глаза сузились, и он шагнул ближе, не отводя взгляда.
— Алексей Николаевич, не понимаю о чем вы…
— Все ты прекрасно понимаешь! — рявкнул тот.
«Вон он как, — удивился Артем. — В лобовую атаку решил пойти. Видать его начальство прижало, требует немедленных результатов. Еще бы — дело то какое громкое! Не в сапожника стреляли, а в самого генерал-губернатора!».
— Если у вас есть ко мне какие-то обвинения — предоставьте доказательства, — холодно сказал Артем. — Где улики? Письма? Револьверы? Или только сплетни Субботина, который за морфий мне глотку готов перегрызть? А может, вы сами улики найдете там, где их нет? Слышал, у Анны Львовны обыск был, незаконный. Полки перешарили, книги раскидали. Уж не ваших ли рук дело?
Гробовский усмехнулся, его усы дёрнулись, но глаза остались ледяными. Он постучал тростью по полу, будто ставя точку, и наклонился ближе.
— Закон не всегда нам помощник. В поиске преступников порой надо следовать совести, а не бумажкам. Мирская и ее школа — гнездо эсеров, и ты это знаешь. Совесть моя говорит: ты нечист.
— Совесть, говорите? — сказал он. — А где ваша совесть была, когда Анну без ордера трясли? Или когда Субботин, ваш приятель, трактир в притон превратил? Улики ищете? Так начните с Якима Гвоздикова, что с керосином у больницы шастал. Или он вам не по совести?
Гробовский прищурился, его рука сжала трость, и на миг показалось, что он ударит.
Не ударил.
— Ты слишком дерзок, доктор, — с нажимом произнес гость. — С огнем играешь. Язык острый, но он тебя не спасёт. Значит, не хочешь по-хорошему? Ладно, будем играть иначе. Эсеры твои, Мирская, её щенки — все под жандармами. А ты… ты с ними. И знай: тюрьма тебя ждёт, доктор. Скоро. Я лично прослежу, чтоб кандалы на тебе щёлкнули.
Он повернулся, надел фуражку и шагнул к двери, его шинель качнулась, как плащ палача. Дверь хлопнула, и повозка, скрипя, уехала в ночь.
Глава 18
С утра выпал снег, подморозило — было приятно идти, тем более, в свободный день — воскресенье. Впрочем, какой там свободный день? Это у земского доктора-то? В больничку — перевязать раненых, с каждым поговорить, успокоить — и слово лечит! Потом еще не забывать и дальних амбулаторных пациентах — Юре Ростовцеве и Марьяне. Ну, до Юры, до усадьбы — версты три, а вот до Камня, до избы лесника Степана, Марьяшкиного деда — пять-шесть верст с гаком… Да кто еще эти версты мерил? Эх, лошадку бы с одноколкой — выезд! Положен ведь. И сам генерал-губернатор обещал… как и поклялся извести в Зарном всю революционную заразу. Извести еще до морозов… в крайнем случае — к весне. Эх, Аннушка, Анна… Угодила, как кур во щи…