что это нужно! — Я — не все! — Если бы Сени Аруано не проследила за девочками, одевающими кукол, и не помогла Катти осознать ее талант врача и художественную бездарность, Катти сейчас была бы никому не нужным, мучающимся собственным бессилием, модельером! — рявкнул Наставник. Перевел дыхание. — Если бы я не читал твои юношеские стишки, ты вырос бы никчемным поэтом! Читал бы на площадях… — он наморщил лоб, — «Тысячи птиц летят на огонь, тысячи слепнут, тысячи бьются, тысячами погибают птицы, тысячи трупиков остаются…» — Раз это так бездарно, — очень спокойно спросил я, — почему вы помните их до сих пор? — Это мой долг — помнить все неудачи подопечных! — Я тоже помню, — неожиданно сказала Катти. — Как сейчас помню, как ты читал, Никки… «И смотритель не может все это стерпеть, не может смотреть, как гибнут его любимцы. „Да пропади оно пропадом!“ — он говорит. И гасит маяк. И маяк не горит. А в море корабль налетает на риф — корабль, плывущий из тропических стран, корабль, везущий тысячи птиц, тысячи птиц из тропических стран. Тысячи тонущих птиц». — Ерунда, — резко сказал Наставник. — Катти помнит, потому что твои отношения с ней всегда были излишни эмоциональны. Но ведь никто этому не препятствовал! Вы были признаны гармоничной парой, и на все ваши детские шалости… — Вы подлец, Наставник, — сказал я. И ударил его по щеке. Несильно. Без желания причинить вред этому старому человеку. Но в полной уверенности, что приходит момент, когда легкий удар по щеке заменяет долгие и сумбурные выражения неприязни. Пер шатнулся, словно я бил в полную силу. Прижал ладони к лицу. А мои руки заломили за спину. Я оглянулся — Таг и Ган держали меня, неумело, но старательно. Куда подевалась их неприязнь к прикосновениям! — Не стоит, — сказал я. — Больше я его бить не собираюсь. Но они не отпускали. Мне хватило бы пары секунд, чтобы вырваться. Раскидать их, причинить сильную боль и повреждения. Но я не собирался драться с друзьями, даже если они не правы. — Тысячи тонущих птиц… — прошептала Катти, медленно отступая в угол комнаты. — Тысячи тонущих птиц… Наставник отнял руки от лица. Щеки у него раскраснелись, но не от удара, а от волнения, равномерно. Румянец ему даже шел. — Ты моя самая большая неудача, Никки, — сказал он. — Я единственный из твоих подопечных, кто остался человеком, — ответил я. Подумал, и поправился: — Стал человеком. Вопреки. — Никки… — выдохнул под моим ухом Таг. — Проси прощения, Никки! — Тебе обеспечен санаторный режим, Ник, — сказал Наставник. — Пожизненный