— Вижу я, как вы сами разберётесь, — хохотнул младший Адашев, которому шёл всего тридцатый год и который мог себе позволить коснуться царя по причине их дружеской близости.

— Смотри, государь, какого богатыря нажили! — воскликнул Адашев, поняв, что его попытка сблизить отвыкших друг от друга супругов провалилась.

Царь осмотрелся и, увидев кикиморку, держащую на руках сына Ивана, шагнул к ней и протянул к сыну руки. Сын потянулся к отцу, наклоняя тело вперёд, и кикиморка по инерции была вынуждена несколько раз шагнуть вперёд. Александру даже показалось, что сын это сделал намеренно, как бы управляя воительницей.

Царь шагнул им навстречу, выхватил сына из рук няньки и подняв перед собой с удивлением и восхищением всмотрелся в голое тело сына.

— А почему голый? — спросил царь, обращаясь к жене.

— Так… Не терпит никакую одёжу, — сварливо пожаловалась она. — Срывает с себя рубаху. Сначала задирал её, чтобы ползалось лучше, а потом совсем перестал позволять его одевать. Так руками размашется, что и боязно становится. Ручки у Иванушки тяжёлые. Так кулачком прикладывается, что головушка потом весь день гудит.

— Мамку бьёт? — возмутился царь.

— Да нет, Данила Фёдорович под руку нашему сыну попался.

Аза улыбнувшись посмотрела на Даниила Адашева, тот покраснел и, «кхмыкнув», сказал:

— Меня твой сын приложил однажды, государь, когда я попытался на него рубаху надеть. Прямо в глаз попал…

Адашев, видимо, хотел завершить фразу цветастым эпитетом, характеризующим младо-наследника, но сдержался. Александр снова попытался пробиться сквозь ауру сына, но и эта попытка не увенчалась успехом. Санька вздохнул.

— Ну, как ты, сын?

Сын улыбнулся. Глаза его смотрели по-младенчески, то есть без особого выражения ума или самостоятельности. Себя в таком возрасте Санька помнил с уже вполне себе сформировавшимся разумом. Он вспомнил, как сопротивлялся притязаниям молочного брата-медведя за мамкино молоко, и вспомнил чёткие картинки из той жизни, сохранившиеся в его памяти. Он уже в шесть месяцев не только ползал на четвереньках, но и лупил своего соседа по «общежитию» и вполне разумно тренировал свои мышцы, используя им самим выдуманные комплексы упражнений.

— Папа, — сказал Иван Александрович и челюсть у Адашева самопроизвольно отвалилась.

— Матерь Божья, — выдохнул он. — Кому сказать — никто не поверит.

Царь посмотрел на дворецкого.

— А ты кому-то рассказываешь, что твориться в моей семье, Данила Фёдорович? Смотри, прознаю, заточу в каземат. Ты же знаешь, я редко кого жизни лишаю, а вот свободы — это запросто.