Я откинулась на спинку стула, с улыбкой ощущая, как в груди вместо фантомной боли разрастается ледяное, кристально чистое спокойствие.
Стук в дверь ударил по нервам, заставив сердце пропустить удар.
—Эмили, тут просто адский холод. Открывай.
Голос Жаклин просочился сквозь тонкую фанеру — лёгкий, певучий, такой знакомый до боли. Я встала, натянув на лицо маску радостного изнеможения, и распахнула дверь.
Вот она, Жаклин Бомон. Идеальная укладка — каждый волосок лежит с математической точностью, тренч от кутюр, две кофейных чашки в руках и та самая отрепетированная улыбка сочувствия, которой она обезоруживала инвесторов. Глядя на неё, зная, на что она способна, я тратила всю свою волю до последней молекулы, чтобы не вцепиться ей в горло.
—Ты выглядишь как зомби,— пропела Жаклин, проскользнув мимо меня и водружая кофе на стол. —Ты вообще спала?
—Добиваю последние баги,— солгала я, делая глоток. На вкус это был не кофе, а пепел. Горячий, горький пепел. —Алгоритм практически готов к бета-тесту.
Взгляд Жаклин на мгновение метнулся к моему монитору. И в этом коротком, хищном скольжении зрачков я увидела всё: неприкрытую, первобытную жадность, которая на секунду исказила её черты, прежде чем она вновь надела маску озабоченной подруги.
—Это потрясающе, Эмили. Серьёзно. Но тебе надо беречь себя.— Она подалась вперёд, голос стал мягче, как у сиделки при неизлечимом больном. —Слушай, возьми выходные. Дай мне последнюю сборку, я причешу UI, заодно пообщаюсь со своими контактами в Impulse Ventures. Ты же знаешь, я умею их разогревать.
В прошлой жизни я бы вручила ей флешку со слезами благодарности, чувствуя себя спасённой. В этой — я медленно повернулась к ней, и моя улыбка была идеально пустой, как витрина закрытого магазина.
—Знаешь, Жаклин... ты права. Я выжата досуха.— Я пожала плечами, изобразив ту самую усталую покорность, которую она так хотела видеть. —Файлы в общей папке Dropbox. Делай, что нужно.
—Я прикрою тебя, подружка,— она сжала моё плечо, и от этого прикосновения по спине пробежал холодный ток.
—Я знаю,— ответила я одними губами, глядя, как она выплывает за дверь, унося мою фальшивую смерть в кармане своего тренча.
А внутри, в той части души, где больше не осталось ни капли сомнений, тихо и сладко зазвенело:«И я прикрою тебя, Жаклин. Прикрою навечно».
Две недели спустя я сидела в аскетичном стеклянном переговорном зале Parker, Kane & Finch в Пало-Альто. Напротив — Доминик Вулф. Человек, который, казалось, завтракал битым стеклом: острые, как сколы, черты лица, стальные глаза без единой искры тепла и безупречно скроенный костюм, сидящий на нём, как броня.