На следующий день после спасения из парламента, когда Альма уже была в безопасности, дома на Эвельсёе, она получила своё первое письмо по солнечной почте. Его она выучила наизусть:
«Дорогая Альма, Эдвин ещё не в лучшей форме. После тридцати лет в плену ему придётся оставаться в постели несколько недель, если не месяцев. Самостоятельно прилетать в наш дом на дереве я тебе запрещаю – это слишком опасно для новичка. Сообщу, когда Эдвину станет лучше.
С любовью, Элионора».
Симон выхватил у неё письмо из рук, не дав ей толком его дочитать вслух.
– Не в лучшей форме? – переспросил он. – Что она имеет в виду?
– Не знаю.
– Может, у него горло болит, как думаешь? Или он слишком слаб? Или ушная инфекция? – Глаза у Симона забегали. – А ушные инфекции опасны в его возрасте? Надо бы почитать про это.
Симон едва успел повидать отца после тридцати лет плена, прежде чем Элионора забрала Эдвина домой восстанавливаться. И в следующие несколько дней Симон летал от счастья, хотя чувства и были смешанными. Его наполняли радость и облегчение оттого, что Эдвин был жив, беспокойство за здоровье отца, гнев на Габриэллу – чувства сменяли друг друга так быстро, что Альма за ними не поспевала.
– Так ведь можно поехать к ним и навестить, – робко предлагала она.
– Слишком далеко. Неужели, собираясь вломиться в нашу жизнь, она не могла поселиться где-нибудь поближе?
Слово «она» Симон произносил с особым нажимом и нахмуренными бровями. И подразумевал он Элионору. Отношения между матерью и сыном потеплели, но не слишком.
– Не так уж и далеко, если бы мы полетели…
– Цыц! – оборвал её Симон. – Не произноси это слово в нашем доме. Слышать не хочу ничего о том, что ты передвигаешься не пешком. Колёсные транспортные средства тоже разрешены, конечно.
Внезапно лес расступился. Невысокая изгородь отделяла их от плато с домиком на вершине. А по другую сторону изгороди, насколько хватало глаз, тянулись извилистые горные кряжи. Альме показалось, что она увидела край света.
Она стала рассматривать домик, одиноко стоявший на плато. Коричневые стены с белыми наличниками и травяная крыша навевали мысли о Рождестве. Но не успела Альма толкнуть калитку, как Элионора её остановила.
– А это предоставь мне, – сказала та.
Бабушка присела, подалась вперёд и положила палец на боковую сторону третьей справа доски – почти у самой земли. Не касаясь больше ни единой точки, она прижала палец покрепче и слегка провела им вверх.
– Датчики, – объяснила Элионора. – Нельзя, чтобы всякий зевака тут околачивался незамеченным. Если пройти чуть дальше, за треугольную отметку на этой доске, в штабе сработает сирена. Не забывай об этом, пожалуйста. Мне доводилось там сидеть, когда солнцеловы, задумавшись, входили сюда просто так. – Элионора скорчила гримасу. – Знаешь, как по ушам бьёт?