Я не сразу разглядел его. Видел лишь сильно сгорбленную спину. Здоровенный детина с рыжей бородой швырнул в него воблой, та шлепнулась о его голову и отскочила в грязь на полу.

— Подбери, урод! — проревел бородач. — Съешь! Тебе картохи-то на зиму мало было?

Горбун попытался наклониться, но его грубо толкнули в спину, и он чуть не грохнулся лицом в ту самую воблу. Раздался хохот.

Что-то во мне ёкнуло. Не благородное рыцарское чувство, нет. Скорее, глубокая, животная усталость от этого места, от этих людей, от всей этой безнадежной грязи. Злость, которую я копил на себя, на судьбу, искала выхода.

И она его нашла.

Я сделал еще глоток самогона, поставил кружку и, чувствуя, как жжет внутри, подошел к кругу.

— Эй, — сказал я. Шум на секунду стих. Все обернулись. — Чего он вам такого сделал-то?

Рыжий бородач обернулся ко мне, ухмыльнулся, обнажив редкие желтые зубы.

— А тебе какое дело, холера? Место свое не узнал? — Он окинул меня презрительным взглядом, оценивая поношенную одежду.

Рыжий явно не из местных, не ведает, что кидается на барина — остальные ведь сразу затихли. Ну тем хуже для него.

— Он — каторжанин, — продолжал тот. — Беглый. Собакам таким место у выгребной ямы, а не среди людей. Мы его тут… воспитываем.

«Каторжанин». Слово повисло в воздухе, тяжелое, как гиря. Оно объясняло всё. Он был изгой, отброс, на котором можно выместить все свои неудачи и злобу. Самая безопасная мишень.

Горбун поднял на меня взгляд. Из-под спутанных грязных волос блеснули глаза — умные, острые, полные такой ненависти и боли, что мне стало не по себе. В них не было мольбы. Была лишь готовность принять еще один удар.

— Ну, и что? — я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию с рыжим. Самогон грел жилы, голова была легкой и пустой. — От того, что его тут измажете в грязи, у вас золото в лотке появится? Или водка слаще станет?

Рыжий нахмурился. Не понравилось, что портят развлечение.

— Ах ты, сукин сын… — проворчал он и толкнул меня в грудь. — Я тебя сам сейчас воспитаю!

Это было то, чего мне подсознательно хотелось. Не разговоров, не выяснения отношений. Драки. Грубого, примитивного, физического выброса всей накопившейся ярости и отчаяния.

Его толчок был сильным, но пьяным и неуклюжим. Я отшатнулся, сохраняя равновесие, и кулак противника, полетевший мне в лицо, просвистел в воздухе. Мимо.

Во мне проснулось что-то давно забытое. Память собственная, из другой жизни. Годы тренировок в зале, бои подростками за училищем, разборки, бокс, которому я предавался от скуки офисной работы.

Мышечная память оказалась сильнее временных парадоксов.