И в голове, сквозь остатки похмелья и общую растерянность, начала проклевываться холодная, практичная мысль. Руки. Еще одна пара рук. Мы тащили на себе кирки, лопаты, припасы. Работа на ручье — это каторжный труд, от которого через час сводит спину. Третий человек, особенно тот, кто не боится работы… это не помеха. Это же ресурс!

Куда ему идти? В поселок, где его снова будут травить, как последнюю собаку? В тайгу — в одиночку, без снаряжения, на верную голодную смерть? Мое «горевание» о своем прошлом вдруг показалось мальчишеской блажью по сравнению с тем, в каких условиях выживал этот человек.

Я тяжело вздохнул, почувствовав, как сдаюсь. Не из доброты, а из странной смеси прагматизма и какой-то усталой покорности обстоятельствам.

— Ладно, — выдохнул я, опуская ружье и закидывая его за спину. — Черт с тобой. Иди с нами. Но запомни: ты здесь не слуга и не должник. Ты… рабочий. Помощник. Понял?

Горбун кивнул, односложно и быстро. Не было ни тени радости или благодарности на его лице. Лишь молчаливое принятие факта. Вот ведь странный какой. Не дурачок ли часом?

Горбун сделал шаг вперед, присоединяясь к нашей маленькой группе.

Ваня аж подпрыгнул от ужаса.

— Нет! Нельзя! — отчаянно зашептал эвенк, схватив меня за рукав. — Это Абаахи! Дух-оборотень! Он нас заведет в гиблое место, он высосет силы! Он принесет несчастье! Посмотри на него!

Я посмотрел. Да, он был уродлив. Жутковат. Но он был плотью и кровью. Изможденным, голодным, презираемым человеком.

— Это не дух, Ваня, — устало сказал я. — Это человек. Его зовут… Горбун, кстати, какое твое настоящее имя?

— Имя? — каторжанин удивился.

— Ну да, настоящее же имя у тебя есть?

— Просто все всегда, еще с детства, называли меня Горбуном, — пожал тот плечами.

— Нет, так не пойдет. Настоящее имя давай. Как звать?

— Кондратий.

— Ага. Значит так и будет называть. Слышишь, Ваня?

— Абаахи! — совсем тихо выдохнул эвенк, недобро покосившись на каторжанина.

— Ну вот и познакомились. Ваня, теперь Кондратий будет работать с нами.

* * *

Мы шли еще с час, продираясь сквозь последние заросли ивняка и колючего шиповника, как вдруг лесная стена перед нами просто разошлась и…

Открылся Амур.

Я замер, забыв про усталость, про ноющую коленку, про всю эту безумную ситуацию.

Вид был настолько оглушающим, настолько грандиозным, что просто не укладывался в голове.

Река? Нет, скорее целый океан пресной воды, несущий свои холодные, свинцовые воды куда-то в бесконечность. Ширину его невозможно было оценить взглядом — тот берег был лишь тонкой, размытой полоской сизого дымка на горизонте, похожей на скопление низких облаков. Поверхность воды лениво, с тихим глухим рокотом, катила вперед могучие валы. От Амура веяло первозданной, равнодушной силой и ледяным холодом.