— Все! Достаточно! Дальше я, — скомандовал Каэтан, и, хотя меня пытались вывести из комнаты, я упиралась. Гневно, отчаянно.

— Оставьте! — послышался резкий окрик главного лекаря, и воины отступили. — Все кроме нэри Селланд выйдите! Немедленно!

В покоях Хьяртана остались только я и Каэтан с помощниками. Сейчас рядом со вторым молодым лекарем хлопотали еще другие, они помогали расставлять зелья, нарезали бинты, готовили чистую воду, с помощью магии стерилизуя всякие инструменты. Мне в обморок хотелось хлопнуться от одного только вида всего происходящего. Особенно когда Хьяртана приподняли, раздели по пояс, обнажая рану. Но я держалась. Опустилась в кресло, вцепилась пальцами в подлокотники так, что побелели костяшки, и держалась.

Каэтан с помощниками делали все, чтобы обработать рану, очистить, закрыть, исцелить с помощью магии то, что необходимо было исцелить прямо сейчас. Я не сильна в исцеляющей магии, но понимала, что сращивать все моментально точно нельзя. Поэтому сидела прямая, как палка, следя за слаженной работой лекарей, и выдохнула лишь в ту минуту, когда они отступили, а Хьяртана осторожно переложили на чистые простыни. Его грудь теперь была забинтована, но, к счастью, медленно вздымалась. Повязка уходила на спину, закрывая рану от предательского удара. Еще одна белела на руке, закрывая порезы, оставленные когтями чудовища.

— Ну вот и все. Теперь только восстанавливаться. — Пока помощники прятали зелья в свои саквояжи, Каэтан повернулся ко мне. — Вам лучше пойти к себе, нэри Селланд. Отдохнуть…

— Нет, — как ни странно, это сказала не я. Это произнес он.

Его ресницы дрожали, словно открыть глаза для Хьяртана сейчас было непосильной задачей. Тем не менее он произнес:

— Нэри Селланд останется со мной.

Каэтан поджал губы: его такой расклад явно не устраивал. Особенно когда я бросилась к постели.

Заслонив собой Хьяртана, он недовольно произнес:

— Раз уж понятие антисанитария вас не смущает, позвольте… — и не дожидаясь ответа, распылил содержимое какой-то баночки на меня. Окутывающее золотистое облачко коснулось волос, легло на лицо, шею, руки, платье… на меня всю. — Это обеззараживающее зелье. Теперь — пожалуйста.

Лекарь отступил, я бросилась к Хьяртану, и, поборов желание обнять его крепко-крепко, обняла осторожно, едва касаясь щекой плеча. Судорожно вздохнула, чувствуя, как его пальцы путаются в моих волосах.

— Я тоже люблю тебя, моя бунтарка, — сказал он, и я от неожиданности вздрогнула. Посмотрела на него широко распахнутыми глазами:

— Ты все слышал?

— Еще бы я не услышал такое, — усмехнулся он, а я снова его обняла. По щекам текли слезы, я плакала от счастья — от такого счастья, которое, кажется, вместить в себя просто невозможно. От осознания, что он жив. От того, что я здесь, с ним… От того, что он только что сказал мне то, что сказал. Это чувство любви между нами — оно наша сила. Мне кажется, что сейчас, когда я осторожно прижималась к его плечу, чтобы не причинить боль, моя любовь втекала в него с той же целительной силой, что и моя магия. Но и не только… его ответ мне, и от этого ответа сердце колотилось все быстрее, быстрее и быстрее.